Роберт Стоун - Дамасские ворота

— Их, должно быть, обвиняли в некой смерти, — заявил Оберман.

— С таким же успехом могут обвинить и меня, — сказала Сония.

— У них достаточно других поводов, чтобы обвинить тебя.

В спальне Де Куфф запил таблетки соком и вскоре погрузился в сон.

Доктор Оберман перешел в гостиную и посмотрел на Разиэля:

— У него расширены зрачки. Он на героине.

— Он снова сел неделю или около того назад, — сказала Сония.

— А может, все-таки раньше?

— Нет. Только в последнюю неделю.

— Ты знала об этом?

— Нет. Узнала только вчера.

— Извини за вопрос, но ты же внимала каждому его слову. Он приносил тебе послания из садов херувима. Ты нью-йоркский музыкант — и ты не могла понять, что он колется?

— Я не присматривалась, док.

— Ну конечно, тебя занимала магия.

— Вот именно.

— Праздник новолуния.

— Новолуние, точно.

Оберман позвонил в Шауль-Петак распорядиться, чтобы приготовились принять Де Куффа, и, быстро собравшись, сказал напоследок:

— Если бомба есть и она взорвется, тебе лучше оставаться дома. — Сония промолчала; он посмотрел на нее и покачал головой. — Но ты, конечно, не послушаешь совета. Будешь на улице. Я говорю с глухой.

— С Преподобным все в порядке? — спросила она.

— С Де Куффом? Думаю, физически он здоров. Я хочу подержать его в больнице. Если он вам, ребята, больше не нужен.

— Не кивай на меня, — сказала Сония Разиэлю, когда Оберман ушел. — Я думала, что это борьба без оружия.

Он нашел свое хозяйство и снова ширнулся. Рассказал, что «рыжая телица без порока» [445] Числ. 19: 2. рождена в Галилее — для жертвоприношения в Храме, требуемого при обряде очищения.

— Я ничего не знаю о бомбе, — сказал он. — Не знаю, где она. Меня это не интересовало.

— Почему, Разиэль? Как это могло тебя не интересовать?

Потому что, как выяснилось, он не верил, что бомба сработает. Не в буквальном смысле. Могущество предотвратит взрыв.

В то же время творение совершилось в уничтожении. Равновесие может быть восстановлено только через хаос. Посредством взрыва, в котором отразится происшедшее в начале времен.

Так что он взял на себя ответственность за предание города силе разрушения, господству Дина, Левой Руки. Он верил в пресуществление всякой формы, в возвращение всего к сущности первого Адама.

Смерти не будет, будет лишь изменение, освобождение от внешнего силой любви. Все категории будут устранены. Человеческая природа и мир, сформировавшийся вокруг нее, лишатся всего, кроме того, что в них есть Божественного. Сами того не зная, разрушители сущего превратят сущее в свет и освободят все вещи от их греховного несовершенства. Вся неслышимая музыка будет слышна, все будет свято, все обретет избавление. Все кончится, как началось, в хвале и вознесении.

— Вознесении, значит. Живым на небо. Ты говоришь как проповедник-фундаменталист.

— Катастрофа, — ответил он. — Катастрофа без жертв.

Борьба без оружия, жертвоприношение без крови, гроза без дождя. Это видение пережило века. Оно было обещано. Предсказано.

— Он осушит каждую слезинку в их глазах, — сказал Разиэль. — Придет конец смерти, скорби, плачу и боли, ибо прежний порядок уйдет безвозвратно. Вот, я действую ради всеобщего обновления. Всеобщего обновления. Скажи, что ты никогда не слышала этого раньше. Скажи, что сердце, которое верило в это, было не еврейское сердце!

— Я не знала, Разз. Похоже на то.

— Я не мог ждать, — продолжал Разиэль. — Я распознал его, потом я подвел его, обратился к Таро. К магии. В конце концов мне понадобились наркотики. Я не мог поддержать его. Поэтому допустил, чтобы он струсил. Но я не ошибся в нем, Сония. Только в себе.

— Я могла бы простить тебе Таро и магию, даже наркотики. Но зачем эти люди с бомбой?

— Я подумал, что должен дать им себя использовать. Что они обеспечат негативную силу. А я — все остальное. По принципу свободного падения.

— Старая история, — сказала она.

— История века. История нашей с тобой жизни. Жизни в искусстве. Искусства, становящегося чем-то бо́льшим.

— Это снова повторится?

— Пока все идет нормально.

— Трудность в насилии.

— Оно необходимо, — заявил Разиэль. — Но здесь трудней всего действовать тонко.

Выяснилось, что он никакого понятия не имел о конкретных вещах. Не представлял, как выглядит гелигнит и как собирать бомбу. Он рассказал ей все, что знал или мог вспомнить. Ужасные сомнения заставили его вернуться к опиатам. Каждый использовал другого. Циммер. Хэл Моррис. Ленни. Линда.

— И Нуалу, — сказала Сония. — И меня. Мы понятия не имели, что мы делаем. Нас же засекли при перевозке. Как ты мог так поступить с нами?

— Я допустил, что вину могут возложить на нас. Как прежде это произошло с Вилли Ладлэмом.

— Хочешь сказать, что Вилли Ладлэм не поджигал мечетей?

— Конечно поджигал. Тут нет вопросов. Но с тех пор были и другие взрывы. Не все, кто при этом погиб, обязательно были причастны. Не все, кто был причастен, обязательно погиб. Я счел, будто знаю, что случится в этот раз. И дал понять тем, кто планировал взрыв, что мы возьмем вину на себя. Это наш последний шанс.

Он лег на спину, шприц рядом, и в буквальном смысле бил себя в грудь. Кающийся наркоман, думала она, глядя на него. Тема для какого-нибудь витража в грядущем великом экуменическом храме, фигура из мартиролога двадцатого века.

Она продолжила рассматривать чертеж, принесенный Оберманом, и тот, что нашла по дороге с Голан. Она была почти уверена, что узнает Баб-аль-Гаваниму; это было древнее название одних из ворот Харама поблизости от медресе, в котором располагалась квартира Бергера. Они были рядом с той частью здания, которую снесли при расширении площади Котель.

Боевики, друзья Линды Эриксен, жаждали заполучить эту квартиру, и, верно, не только потому, что их привлекала освободившаяся недвижимость. Просто отсюда открывался доступ к фундаментам Харама. Может быть, через ход под улицей.

Сония решила, что Разиэль отключился. Но когда поднялась, он позвал ее:

— Сония, не оставляй меня.

Она вернулась, сняла с него хипстерские очки и выключила лампу, стоявшую рядом.

— Бедный Разз, — сказала она, — занимался бы себе музыкой. Ты мог хоть как-то спасти мир. Жить правильно. Любить милосердие. Спасти себя и, может быть, меня.

— Я обещал. Мне было обещано. Большее.

— Прости, — сказал Лукас Фотерингилу. Стих не желал вспоминаться — хоть тресни.

— Не важно. Ты с нами?

— Нет. Я только что беседовал с профессором Лестрейдом.

Фотерингил осуждающе посмотрел на профессора:

— Значит, беседовал? Ну, тогда, может быть, лучше тебе все-таки поехать с нами.

— Куда?

— В Каир, — сказал Фотерингил. — Отличный город. Знаешь его? У нас есть собственный шерут. Правильно, Омар?