Роберт Стоун - Дамасские ворота

— Конечно будем. И будем видеться. Но если спросишь, стану ли я твоей женой, мне придется отказать. Я этого не хочу. Я хочу оставаться свободной, жить здесь, быть еврейкой, хочу внести свой маленький вклад в тиккун-олам. Даже если на это уйдет вся жизнь. Прости, любимый. Но я это твердо решила.

— Догадываюсь. Придется поверить тебе.

— Да. Придется.

Он встал и помог ей дойти до дивана.

— Нечего сидеть на полу, — сказал он. Возвращаясь в кресло, он глянул на молчащий телевизор. — Может, хочешь посмотреть игру? Я пойду.

— Ой, прекрати. Вот что я тебе скажу — через три года мы, может, встретимся во «Флоридите» в Гаване, если нас туда пустят. Смотри, чтобы я не поймала тебя там с какой-нибудь шлюхой.

— А я тебе вот что. Если меня не будет во «Флоридите», я буду в Пномпене. Ищи меня в кафе «Нет проблем». Налево за углом от Музея геноцида [476] «Туол Сленг», здание бывшей школы, которое в период правления красных кхмеров в 1975–1979 гг. было превращено в тюрьму с жесточайшим режимом; после освобождения страны, в 1980 г., в ней был открыт Музей геноцида. .

— Кристофер!

— Я не шучу. Там есть такой музей. Стал бы я шутить над такими вещами?

— А если серьезно, — спросила она, — что будешь делать дальше?

— Не знаю. Мне придется уехать. Займемся дальше нашей с Оберманом книгой. Тебе, наверно, никакие компетентные органы не советовали уматывать.

— Нет. Мне дали другой совет: помалкивать, не делать публичных заявлений. Каковому совету я последую. По крайней мере на этот раз. Потом, как мне объяснили, они ответят услугой за услугу.

— Потом ты будешь работать на МОССАД.

— Да? Я так не думаю. Вряд ли мне сделают подобное предложение. Я устрою им такую веселую жизнь, что они больше никогда не захотят видеть мою подозрительно смуглую физиономию.

— Знаешь, я тут недавно разговаривал с Эрнестом. Он сказал, что в каком-то смысле сочувствует парням, которые собирались устроить взрыв и восстановить Храм. Поскольку они горели желанием, чтобы страна что-то значила и он тоже.

Лукас чувствовал, что молчать сейчас нельзя. Не хотелось покидать ее, не хотелось и видеть, как она от него ускользает.

— Храм — внутри, — сказала она. — Храм — это Закон.

— Множество людей думает, что это слишком долгий путь. Они мечтают о реальных вещах.

— Конечно. И об исполнении пророчества. Что до меня, то я считаю, они не правы. Храмы есть во многих местах. В Юте есть храм. В Амритсаре. В Киото. Он должен быть в сердце — Храм. Когда каждый воздвигнет его там, может, тогда они задумаются о Красивых дверях [477] Деян. 3:10. и святая святых.

— Нелегко тебе придется с такими идеями.

— Да. Я здесь для того, чтобы не давать людям покоя. Человек третьего мира. Я живу здесь и имею на это право.

— Вернешься в сектор?

— Возможно. Кто-то должен заменить Нуалу. Позаботиться о тех детях.

— Тебя назовут предательницей.

— Ну, я не предательница. Не изменщица. — Она засмеялась, глядя на него. — Не забывай, я действительно люблю тебя. Люблю с тех пор, как ты прочитал мне то стихотворение.

— Какое стихотворение?

— То, о детях. Которые раньше учатся петь, чем говорить. Голодных детях.

Со стороны Силуана донесся призыв к молитве.

— Ах, о тех детях, — сказал Лукас.

— Да. «Поит всех млечная река».

Лукас не торопясь готовился к переезду. Вещей у него было мало, в основном книги, да и те он большей частью раздарил монастырским гостиницам в Старом городе. Печаль и тревога следовали за ним как верный пес.

Часть дня занимал просмотр англоязычных газет на предмет просочившейся информации и важных материалов. Чуть ли не ежедневно он совещался с Оберманом, который с той же целью следил за еврейской прессой. Самая интересная гипотеза появилась в левом тель-авивском журнале «Хаолам хазех», но силы в правительстве для утечек обычно предпочитали использовать «Маарив» и «Джерузалем пост».

Словно в подтверждение версии Эрнеста Гросса, начал расти политический вес Аврама Линда, о нем часто писали, его часто цитировали. Политиком он явно был искусным. Обрушившись на христианских фундаменталистов-милленариев и на их чрезмерное влияние в Иерусалиме, он неуловимым образом сумел связать экстремистские силы в еврейском обществе с недавними беспорядками. Тем влиятельным кругам, которые рассчитывали на фундаменталистов в своих интригах, оставалось лишь молча кипеть от злости. Общественное мнение было на стороне Линда.

Воскресили старые, времен Британского мандата, законы об охране государственных тайн и уголовном преследовании за их нарушение, так что было мало надежной информации об арестах.

Доктора Лестрейда допросили и вышвырнули из страны. Публике сообщили о некоторых из его антисемитских высказываний и его увлечении музыкой Орфа и Вагнера. Нашли молодого палестинца, которому Лестрейд презентовал «Миф XX века» Альфреда Розенберга с нежной надписью.

Время от времени Лукас предпринимал прогулки в Старый город. Иногда ему казалось, что там еще стоит запах горелой резины и слезоточивого газа. Чувствовалось усиленное, хотя рассредоточенное, присутствие Цахала. Он входил в ворота Баб-аль-Хадид и выпивал чашку гранатового сока в лавке, где умственно отсталый сын хозяина мел полы. Приходилось долго ждать сок, который к тому же подавали с мрачным видом. Но блаженный мальчишка улыбался Лукасу, тряс руку, вызывая недовольство отца и братьев.

Лукас часто проходил мимо бывшего медресе, где жили палестинцы африканского происхождения и где у Бергера была квартира. Как ясно он помнил первый раз, когда увидел Сонию, ее тогдашнюю татуировку хной и ее непостижимый эритрейский бурнус! Чернокожие дети снова вернулись и играли в футбол во дворе, расчерченном длинными тенями.

У Салли Коннерс был переводчик, который переводил ей арабскую прессу, и копию этих выжимок она передавала Лукасу. Он несколько раз встречался с ней, и она поведала ему историю своей жизни, которая, в силу ее молодости, была коротка, хотя насыщенна. Она училась в Йоркском университете, работала в редакциях в Торонто и Бостоне. Любила ездить в Озерный край и Северный Уэльс заниматься скалолазанием.

За неделю или две до отъезда он поехал с Салли на Синай понырять в Красном море. Чтобы погрузиться вдоль отвесной стены, им пришлось в мокрых костюмах переползать поле бесцветных кораллов, усеянное минами колючих морских ежей. А в конце поля начиналась огромная стена; они скользнули с верхушек кораллов в бездонную бирюзовую глубину сквозь стаи губанов и акантурусов, проплывающих в столбах прохладного света.

Они погружались вдоль стены, и обитавшие на ней существа искрились в слепящем свете пустыни. Тут были разные кораллы: морские веера, лосерогие, морские перья; было слышно, как яркие морские окуни грызут кораллы и гигантские золотые анемоны. Лукас неожиданно для себя увидел в ней своеобразный двойник Котеля, стену храма венца творения. Изредка лучи высвечивали далеко-далеко внизу серовато-коричневую акулу-молот. Все обитатели этих глубин были индийско-тихоокеанского происхождения, напоминая о том, что по другую сторону этой синей бесконечности лежит Индийский океан, Индия.