Ричард Форд - Канада

— Каких-нибудь копов паршивых углядел? — спросил отец.

— Нет, — ответил я.

Шедшие за нами машины загудели. Мы замерли ровно там, где должны были повернуть налево, к ярмарке. За ее воротами стояли на траве автомобили, за ними виднелись аттракционы парка развлечений. Маячивший у ворот помощник шерифа помахал нам — проезжайте. Еще один управлял движением машин, покидавших ярмарку. Мы мешали всем.

— Так в чем дело, черт побери? — раздраженно спросил отец, глядя в зеркальце, но не трогаясь с места.

— Пчела, — ответил я. — Меня пчела ужалила.

Ничего другого мне в голову не пришло. Конверт я уже запихал к себе в джинсы, спереди. Бернер полуобернулась ко мне, усмехнулась — так, точно я сделал что-то, чего от меня не ждали. Сердце мое колотилось. Не знаю, почему я не сказал: «Я тут кучу денег нашел. Откуда они?» — а повел себя так, точно эти деньги украл я или кто-то еще, но мне нельзя допустить, чтобы меня с ними поймали, а если они исчезнут из виду, то их вроде как и не будет совсем.

— Проклятые копы, — сказал отец. — Обязательно все испортят.

Он гневно взглянул в зеркальце на тех, кто стоял за нами. А затем, вместо того чтобы повернуть к помощнику шерифа и въехать в ворота ярмарки, ударил ногой по педали акселератора, и мы понеслись дальше по Третьей. Я не понимал, почему его так пугает полиция.

— Куда мы едем? — спросил я, глядя на пролетавший мимо нас белый забор.

— Подождем до следующего года, — ответил отец. — Там слишком много народу. Все скво притащились, до единой. Да и дождь того и гляди пойдет.

— Ничего он не пойдет, — сказал я.

— Я думала, ты любишь индейцев, — ядовито произнесла Бернер.

— Люблю, — сказал отец. — Но не сегодня.

— Если не сегодня, так когда же? — поинтересовалась она лишь для того, чтобы поддеть его.

— Когда полностью готов к встрече с ними, — ответил он.

Тем наше посещение ярмарки и закончилось.

Мы уже ехали по Смелтер-авеню в сторону Блэк-Игл. Отец не сводил глаз с зеркальца заднего обзора, как будто видел в нем что-то, от чего хотел оторваться, — в этом, догадался я, и состояла причина того, что на ярмарку мы не заехали. Он ерошил пальцами волосы, почесывал шею — сзади, над воротником рубашки. И поглядывал на меня, сверлившего его сердитым взглядом. Приближалась труба плавильни и нефтяной завод; на первой всегда, ночью и днем, горели электрические фонари, из второго торчали трубки газовых вытяжек с язычками желтоватого пламени. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее становился запах. Руди говорил, что его отец все время воняет, как нефтяной завод, что это одна из причин, по которой мать уехала в Сан-Франциско.

— Значит, на ярмарке мы не побываем? — спросила Бернер.

— Все равно большинство аттракционов уже закрыли, — ответил отец.

— Да нет, не закрыли, — возразила Бернер. — Я видела. Это ты только машину вел, ни на что не глядя. Вернее, пытался вести.

— Аттракционы меня не волнуют, — сказал я. Жаркое дыхание нефтяного завода уже наполняло машину.

— Фу, вонища. — И Бернер подняла стекло в своем окне, как раз когда мы проезжали мимо лабиринта труб, и огромных вентилей, и наливных танков, и мужчин в серебристых касках, расхаживавших по узким мостикам и металлическим лесам, и длинных, болтавшихся на порывистом ветру языков пламени, которые вырывались из труб. Нефтезавод стоял между Смелтер-авеню и рекой. Мы направлялись к мосту Пятнадцатой улицы, который привел бы нас обратно в Грейт-Фолс.

— Так хотелось на пчел посмотреть, — безнадежно пожаловался я, чувствуя себя несчастным. Пчелы уже перешли в разряд вещей, о которых мне ничего узнать не удастся.

— Пчелы умнее нас, — объявила Бернер.

Конверт с деньгами вздувал передок моих брюк. Бернер снова оглянулась на меня и ухмыльнулась. Она вечно делала вид, что знает то, чего я не знаю, и тем принижала меня.

— Если хотите знать мое мнение, пчелы похожи на людей, которые живут здесь, в Монтане, — сказал отец, поворачивая машину к мосту. — Все они на одно лицо. Рабочие пчелы. Никакой инициативы. Шайка полупьяных шведов, норвежцев, немцев, которым удалось уцелеть под нашими бомбами. И все держатся друг за друга, точно евреи. Я их знаю, я им машины продавал.

Иногда он говорил, что бомбил япошек лишь для того, чтобы евреи могли спокойно управлять своими ломбардами. Меня так и подмывало сказать ему, что организм улья построен не вокруг отдельной пчелы, что люди могли бы много чему у пчел научиться. Однако сейчас, с деньгами в штанах, мне не хотелось привлекать к себе внимание.

— Так куда мы едем? — спросила Бернер.

Отец взглянул в зеркальце — что там сзади?

— К базе, — сказал он. — Посмотрим, как взлетают реактивные самолеты.

К базам мы ездили везде, где жили. Отец считал это отдыхом. Он встретился со мной взглядом, чтобы понять, как мне нравится такая идея — взамен ярмарки. Брови его подрагивали, как будто это была наша общая, непонятная Бернер шутка. Я не улыбнулся ему в ответ.

— У мамы чемодан наполовину собран, — сказала Бернер. — Куда она собирается?

Мы въехали на старый, построенный еще при Рузвельте мост. Отец пошмыгал носом, пощипал себя за ноздри, снова пошмыгал. Взгляд его, вспорхнувший к зеркальцу, был устремлен назад, не на меня.

— Я всего лишь женат на вашей матери, договорились? Я не могу читать каждую ее мысль или знать ее всю, до последней мелочи. Она очень любит вас. Как и я. — Он явно разнервничался. И прибавил: — У меня сейчас и своих забот хватает, впору самому ноги уносить. Я, знаете ли, тоже не образец совершенства.

— А куда бы ты направился, если б уехал?

Бернер смотрела прямо на отца, веснушчатое лицо сестры побледнело — так, точно ее укачало. Отец опять взглянул в зеркальце. Я обернулся посмотреть, на что он поглядывает. Черный «форд», на передних сиденьях двое мужчин в костюмах. Мужчины разговаривали. Один смеялся. Я не смог вспомнить, эту ли машину я видел возле ярмарки, однако решил, что эту.

— Маме, может быть, придется взять вас, ребятки, с собой, — сказал отец. — Но вы на этот счет не беспокойтесь.

— Ты слышал, о чем я тебя спросила? — осведомилась Бернер.

— Да, слышал.

Отец включил поворотник, словно собираясь направиться после моста на восток, к базе. Но вдруг сильно прибавил скорость, съехал с моста, проскочил несколько кварталов и повернул направо, на ведущую к деловой части города Седьмую авеню, приятную тенистую улицу с белыми каркасными домами — красивее нашего, — с более солидными ильмами и дубами, лучше ухоженными лужайками и сложенным из красного кирпича зданием школы. Не знаю, кто на этой улице жил. Возможно, те мальчики из шахматного клуба, чьи отцы были адвокатами. Я сюда ни разу не заглядывал, хоть Грейт-Фолс и не был таким уж большим городом.