Ричард Форд - Канада

Я оглянулся. Черный «форд» тоже повернул и по-прежнему ехал за нами, сидевшие в нем мужчины по-прежнему разговаривали. Стало быть, и на базу мы, чтобы посмотреть, как взлетают самолеты, тоже не поедем.

— Что ты сделал с твоим револьвером? — спросил я.

Взгляд отца метнулся ко мне и снова вернулся к «форду».

— А что ты об этом знаешь?

— Ничего, просто заглядывал в твой ящик.

Отец огорченно вздохнул.

— Не следовало тебе так поступать. Это мое личное дело.

Он не разозлился. Отец никогда на нас не злился. Да на нас и злиться было не за что.

— Почему же частное? Что делает его частным? — спросила Бернер.

— Вам, ребята, известно, что означает выражение «иметь смысл»?

Взгляд отца то и дело взлетал к зеркальцу заднего обзора. Мы уже проехали Седьмую и снова оказались у реки. Теперь всю ее поверхность покрывала сорванная с барашков пена. За рекой виднелась ярмарка, верхушки «чертова колеса», качелей и «русских горок» хорошо различались под летящими облаками. Ничего на ней пока что не закрылось. И мы могли бы быть сейчас там.

Отец вдруг повернулся, продолжая вести машину, и смерил меня гневным взглядом. Я прижал руки к джинсам, к спрятанному под ними пакету с деньгами. Взгляд его жег меня. Я видел лишь правую половину отцовского лица — щеку, подбородок, губы, одну бровь, но мне показалось, что все они подергиваются. И я испугался. Он не смотрел, куда едет. А я даже забыл, что он сказал.

— Я задал вопрос. Известно тебе, что такое «иметь смысл»?

Вообще-то мы уже говорили об этом немного раньше, когда он начищал сапоги. Шахматы имеют смысл. Просто необходимо время, чтобы понять, в чем он состоит. Отца тогда эта тема не заинтересовала.

— Да, — сказал я.

Он отвернулся, взглянул на улицу. Мы проезжали мимо тюрьмы округа Каскейд.

— Что ты сказал?

Я ответил ему слишком тихо.

— Да, сэр, — повторил я. — Известно.

Отец снова обернулся ко мне, будто опять не расслышал. Дышал он тяжело. Моргал. Мне показалось, что он вдруг изменился.

— Почему ты меня не спрашиваешь? — вызывающе поинтересовалась Бернер. — Я про это все знаю.

— Ладно! — Отец взглянул на нее сердито, точно она перечила ему. — Но я все же скажу, на всякий случай.

Он резко провел ладонью по губам, зарылся ее пальцами себе в волосы.

— Это означает, что вы с чем-то миритесь. Если понимаете, то и миритесь. Если миритесь, — понимаете.

Он бросил на Бернер еще один сердитый взгляд, но тут же перевел его на зеркальце. Черный «форд» никуда не делся. Двое мужчин в костюмах. Мне они казались похожими на директоров школ. Или на коммивояжеров.

Мы уже ехали по деловой части города к мосту, который ведет к Сентрал-авеню. Бары. «Рексолл». «Вулвортс». Высокое офисное здание с магазином, в котором я купил шахматы, на первом этаже. Городской концертный зал. Машин вокруг было немного. Все отправились на ярмарку — за полцены. На другом берегу реки стоял в убогом квартальчике наш дом.

— Не думаю, что сказанное тобой верно, — заявила Бернер и, оглянувшись на меня, раздула щеки, что мгновенно состарило ее, сообщив ей сходство со школьной учительницей. Сестре и нравилось препираться с отцом, и хотелось получить еще один повод сбежать из дома.

— Ну, значит, ты не права, — ответил отец. — Просто-напросто не права.

— Есть много такого, чего я не понимаю, — сказала Бернер, — но с чем мирюсь. И есть такое, с чем не мирюсь, хоть и понимаю это.

Она скрестила руки и уставилась в окно на реку, текшую под мостом, по которому мы уже ехали.

— Вот ты, например, смысла не имеешь. Только и всего. И знаешь это.

Отец как-то странно улыбнулся, покачал головой:

— Вы, детки, считаете, что я обошелся с вами дурно? Так?

Он в который раз взглянул в зеркальце, чтобы выяснить, следует ли за нами по-прежнему черная машина, свернула ли и она на мост. Свернула.

Ни я, ни сестра ничего ему не ответили. Я не понимал, почему он вообще задал такой вопрос. Родители никогда не обходились с нами дурно.

— Потому что это не так, — продолжал отец. — Я просто хотел преподать вам важный для вашей жизни урок. Кое с чем приходится мириться и понимать его — даже если оно поначалу кажется вам не имеющим смысла. Вы сами должны придать ему смысл. Вот как поступают взрослые люди.

— В таком случае, я взрослеть не желаю, — зло заявила Бернер.

А я внезапно понял, что отец говорил о деньгах, упрятанных мной в штаны. Говорил одно, а подразумевал другое. Он видел в зеркальце, как я их нашел, или увидел, когда оглянулся на меня, как я их упихивал. И пытался внушить мне, что я должен — до того, как мы приедем домой, — вернуть деньги на прежнее место, смирившись с тем, что происхождения их я не понимаю. Самое худшее для меня будет оставить их в штанах до нашего приезда домой, тогда мне придется объяснять, как они туда попали. Вернуть деньги на место — это и вправду имело смысл. Верну — и все будет хорошо.

— Совершенно не понимаю, почему ты заплакала, — сказал отец. Бернер так и сидела, прижимая скрещенные руки к животу и яростно глядя в окно. — Никто тебе ничего плохого не сделал, сестренка.

— Я тебе не сестренка, — гневно произнесла она. — И я не плачу.

— Плачешь, плачешь. И напрасно. — Он перевел взгляд на нее, потом снова на улицу. Сентрал-авеню почти уж привела нас к дому.

На определенной стадии нашей жизни Бернер перестала плакать совсем, и мне начало казаться, что она просто не выносит слез и терпеть не может того, как они вынуждают людей — меня, в частности, — вести себя с ней. Вместо того чтобы лить слезы, она злилась. Однако сейчас я понял, что сестра плачет, — она коснулась мизинцем уголка глаза, да и грудь у нее ходила ходуном. Она не рыдала, не подвывала, даже не всхлипывала, как у нас с ней водилось в детстве. Я и сам-то не помнил уже, когда плакал в последний раз, — я покончил с этим раньше сестры. Мама не плакала вовсе. Вот отца мы один раз плачущим видели, он тогда смотрел по телевизору фильм о войне.

Я получил единственный шанс — внимание отца было приковано к Бернер — вернуть деньги под сиденье. Согнулся, словно завязывая шнурок на ботинке, вытянул конверт из джинсов и затиснул его в пустоту под сиденьем. Конверт выпал из моих пальцев, и в следующую секунду мне стало процентов на сто лучше и легче. Разогнувшись же и взглянув в зеркальце заднего обзора, я обнаружил, что отец снова сверлит меня глазами.

— Ты-то что там делаешь? — спросил он.

Бернер смерила меня оскорбленным и горестным, как будто я предал ее, взглядом и опять отвернулась к улице.

— Шнурок завязываю, — ответил я.

Приближалась наша улица. Ветер раскачивал в парке кроны ильмов и кленов, почти скрывавших от нас лютеранскую колокольню.