Ричард Форд - Канада

— Спроси-ка у твоей сестры, почему у нее глаза на мокром месте. — Отец протянул к Бернер руку, неловко потрепал ее по плечу. Она к нему не обернулась. — Я вот понятия не имею. Богом клянусь. Может, она тебе причину откроет. Ты, душа моя, не скажешь Деллу, почему плачешь? Я вовсе не дурной человек. Не надо так обо мне думать.

— Люди плачут потому, что они несчастны! — выпалила Бернер.

Наша машина сворачивала за угол парка.

— Несчастны? — Отца всегда поражали те, кто испытывал — все равно, по какому поводу — не те же чувства, что он.

Я снова взглянул в заднее окно. «Форд» с двумя мужчинами проехал мимо лютеранской церкви и повторил наш поворот. Отец вдруг резко сдал к бордюру, словно желая убраться с пути черной машины. «Форд» медленно проскользнул мимо. Сидевшие в нем двое смотрели на нас. Один говорил, другой кивал. Доехав до угла, автомобиль свернул к западной стороне парка и медленно покатил к Сентрал. Я наконец понял — это полицейские, но почему они преследовали нас, никакого представления не имел. Деньги за сиденьем мне даже в голову не пришли.

— Как по-вашему, кем были эти амбалы? — спросил отец, глядя, как «форд» выезжает на Сентрал. Он крепко сжимал руль. Желваки на его скулах шевелились, как если б он собирался сказать что-то еще.

Мы молча сидели в машине, стоявшей перед нашим домом. Ветер нес с тротуара на нашу лужайку белые конфетти, оставшиеся от лютеранского венчания.

— Может быть… — начал отец, но примолк, почмокал губами и улыбнулся, взглянув на Бернер, которая так и сидела, несчастная, глядя в окно. Отец посмотрел на меня, однако я не смог понять, каких слов он от меня ожидает. — Я хотел сказать, не исключено, что эти парни — мормонские миссионеры. Те тоже в костюмах и при галстуках шастают. Может, у них есть книга, которую они хотят дать нам почитать. Надо мне было остановиться, поговорить с ними. Могло получиться интересно. Тебе не кажется?

Ему хотелось, чтобы мы сочли тех двоих просто шутниками, не думали о них.

— Что скажешь, сестричка? — Отец заговорил на южный манер. Он полагал, что всем это нравится. Брови его поползли, подрагивая, вверх, он бросил на меня взгляд, говоривший, что мы с ним опять заодно, а Бернер нет. Мне этот взгляд всегда был по душе.

— Больше всего я хочу оказаться сейчас подальше отсюда, — скорбно сообщила Бернер. — В Калифорнии или в России.

— Такое желание, милочка, по временам возникает у каждого, — сказал отец. — Хотя у тебя и у вашей матери, похоже, чаще, чем у других. Вы бы поговорили об этом друг с дружкой.

Он снова повернулся ко мне. Я ждал продолжения, но отец лишь улыбнулся большой белозубой улыбкой, словно признавая, что сражение с Бернер он проиграл. Потом толкнул дверцу и вылез из машины, прибавив:

— Ладно, выбирайтесь наружу. Насиделись мы уже здесь и шут знает какой ерунды нагородили.

Бернер нахмурилась, потом язвительно улыбнулась, словно давая отцу понять, что человек он ничтожный и жалкий, с чем я был не согласен, даже при том, что на ярмарку мы так и не попали.

— А, согласны, и хорошо, — произнес отец — так, будто я ему что-то ответил. — Это все, что мне нужно знать.

Он склонился к открытой дверце, посмотрел на меня и на Бернер. По улице задувал ветер, крутя конфетти и еще сильнее пригибая верхушки деревьев. Сильно пахло дождем. Собиралась гроза.

— Выбирайтесь, детишки, — сказал отец. — Мы вот здесь живем. И ничего с этим поделать не можем. Дом, милый дом. По крайней мере, пока.

Едва мы вошли в дом, как отец объявил, что смертельно устал, отправился в спальню, лег, не выключив верхний свет и не сняв ни одежды, ни даже сапог, прикрыл рукой глаза и мгновенно заснул.

День неторопливо близился к концу, в окнах соседей загорался свет, пошел дождь — сначала редкий, потом погустевший, — ветер бросал его в стекла наших окон. По дому загулял прохладный ветерок, вздувавший шторы и ворошивший газету на обеденном столе. Мама закрыла окна, задернула уже подсыревшие шторы, включила настольные лампы и убрала в чулан отцовский ящик с обувными принадлежностями.

Говорила она мало, вид имела деловитый. Готовила на кухне ужин, о мисс Ремлингер и о своих звонках по телефону ничего не рассказывала, не спросила даже, куда мы с отцом ездили. Я сам сообщил ей, что мы хотели попасть на ярмарку, но там оказалось слишком людно. О найденных мной под сиденьем деньгах, о том, как расплакалась и заявила, что хочет уехать в Россию, Бернер, и о двух преследовавших нас полицейских я распространяться не стал. Почувствовал, что все это лучше отложить на потом.

Бернер удалилась, как обычно, в свою комнату, никому ничего не сказав и закрыв за собой дверь. Я слышал, как она включила радио — зазвучала негромкая музыка, — слышал шаги сестры, звяканье металлических плечиков в ее шкафу, слышал, как она разговаривает с рыбкой, что, надо полагать, позволяло Бернер чувствовать себя не такой одинокой. Я думал, что она укладывает одежду для побега. Отговорить ее я не мог, рассказать все родителям — тоже. Мы с ней всегда были такими. Двойняшки не доставляют друг другу хлопот. Впрочем, я был уверен, что сбежит она ненадолго и скоро вернется. И никто ее сильно ругать не станет.

Я посидел в моей комнате с чуть приоткрытым окном, слушая, как затихает с наступлением сумерек ветер, как дождь стучит по кровельным дранкам, глядя, как залетают в комнату его брызги. Молнии и грома не было, лишь хлесткий летний ливень. Время от времени он прекращался, и тогда я слышал, как храпит за стеной отец, как возится на кухне мама, как каркают и скачут по мокрым веткам деревьев вороны, устраиваясь поудобнее перед новым набегом дождя. Я думал о закрытии ярмарки, о том, как ливень мочит опилки, шатры, экспонаты, как рабочие разбирают аттракционы и грузят их в машины, как закрывают и увозят выставки пчел и оружия. Потом снял с полки том Всемирной энциклопедии на букву «П», почитал про пчел. В улье все было устроено идеально — упорядоченный мир, в котором пчелиную матку чтили, приносили ей жертвы. Если же этого не происходило, начинался сумбур и разлад. Как только пойду в школу, надо будет написать сочинение об улье, — хороший получится первый шаг, на меня сразу обратят внимание. Я заложил страницу карандашом, вернул том на место. Когда начнутся занятия и отец вернется к работе, а мама к учительству, мне станет полегче, поспокойнее.

Спустя какое-то время я услышал негромкий сонный голос отца, шлепки его обтянутых носками ступней по половицам. На кухне лязгали тарелки, сковородки, кастрюли. Мама говорила что-то, тоже негромко. «Рыба ищет где глубже…» — сказал отец. «…В лучшем из возможных миров…» — сказала мама. Я погадал, не заговорят ли они о деньгах за сиденьем машины, или о том, что случилось с револьвером отца, или о том, куда они ездили, или о раскрытом мамином чемодане в спальне. Я уже лежал, обдуваемый легким ночным ветерком, на кровати, изножье ее отсырело, под дверью светилась полоска коридорного света, и все эти мысли кружились в голове. Сначала родители были так близко от меня, а затем вдруг так резко отдалились, что я, боясь слететь на пол, вцепился в края матраса. Примерно так же я чувствовал себя, когда болел за несколько лет до того скарлатиной и все никак не мог проснуться до конца. Мама пришла, села рядом со мной, приложила мне к виску холодный палец. Отец стоял в проеме двери — высокий, темный. «Как он? — спросил отец. — Может, нам стоит отвезти его куда-нибудь?» «Все обойдется», — сказала мама. Я до подбородка натянул одеяло и сжался в комок.