Роберт Ирвин - Пределы зримого

Но почему эти незримые существа наблюдают за мной — и только за мной? Почему слушают? Ну почему я вечно оказываюсь в центре внимания?

Холст плотно загрунтован — от кромки до кромки; сам же красочный слой нанесен так тщательно, что отдельные мазки можно разглядеть только под микроскопом. Тем не менее общий замысел художника далеко не ясен. Петер Де Хох упорно трудится над «Женщиной, чистящей яблоки». Картина является — точнее, являлась — этюдом в свете, то есть в управляемых модуляциях пигмента. Свет исходит от окна высоко над левым плечом женщины. Желтый на плотно освинцованной оконной раме, он по мановению кисти художника становится голубовато-белым на противоположной стене, где отражается освинцованный световой узор. Свет падает на высокий выпуклый лоб женщины, на сверкающее серебро острого ножа у нее в руке, на тускло поблескивающую золотую вазу у ног. Там же, где свет выделяет участки позолоченной лепнины вокруг камина, его особая насыщенность подчеркивается крохотными мазками белил. Чем дальше от окна — тем сумрачнее краски освещаемого им помещения. Но тлеющие под кипящим котлом угли создают второй источник освещения в кухне. Это алое свечение растекается по полированному, почти зеркальному полу. О существовании кочерги рядом с аккуратной кучкой угля можно догадаться только по сплетению серебристых полосок.

Безусловно, это упражнение на владение техникой передачи застывшего мгновения. День клонится к вечеру. На это мгновение дом предоставлен в полное распоряжение матери и ребенка. Скоро вернутся мужчины, но в этот миг женщина царит в своем домашнем окружении. В этом мрачном пространстве картины, в этой умозрительной таинственности Де Хох уловил тайну домоводства и ее передачу из поколения в поколение. Рука матери вверху и дочери внизу соединены полоской отбросов; яблочная кожура падает с ножа в нетерпеливо протянутую руку ребенка. Сколько мазков кисти нужно, чтобы сотворить кусочек яблочной кожицы? Каждый мазок символизирует единицу восприятия, и, возможно, благодаря работе над яблочной кожицей Де Хоху кажется, будто он вытягивает из себя восприятие бесконечной цепью, как больной тащит у себя изо рта явно бесконечного солитера.

Воссоздание «Женщины, чистящей яблоки» такой, какой она была когда-то, вылилось бы в простое упражнение в ностальгии. Это Де Хоха не интересует. Его одноволосковая кисточка уже запечатлела ризоматическое распространение кракелюра, который поразил через столетия состарившийся холст, и пылинки, коих наверняка не было в подлинном голландском интерьере — они попали на холст, когда его фотографировали. А кроме того, для придания дополнительного блеска подлинному делфтскому свету предвечерья Де Хох нагло наводит на свою современную картину фальшивый глянец, создавая подделку под механическую репродукцию. А сейчас он занят зеркалом над головой женщины. Половина зеркала освещена прямыми лучами солнца. До сих пор в обеих половинах, светлой и темной, отражались лишь голые стены, но вот ухмыляющийся художник одноволосковой кисточкой вписывает в затененную половину зеркала крошечную фигурку, столь крошечную, что она похожа на маленьких зверюшек, которых он видел под микроскопом Корнелиуса Ван Левенгука. Да и самому Де Хоху, чтобы изобразить фигурку, приходится пользоваться увеличительным стеклом. Рядом с фигуркой тут же появляется ящичек с набором линз, а потом, изображенные с такой же педантичностью, — мольберт и муштабель. В тени зеркала он вписывает крошечного Де Хоха.

Дальше — еще сложнее: художник видит, что Женщина с яблоками не больше кисти его руки. Она отлично смотрится и легко просчитывается, оказавшись на фоне сходящейся в перспективе сетки координат плиток пола. Теперь остается решить задачу: какого размера должна быть Марсия? Сама Марсия стоит перед картиной у себя в гостиной как раз на полпути между полотном и его творцом. Надо изобразить двух Марсий. Первая, та, что в гостиной, будет значительно больше Женщины с ее яблоками. Нужно будет обязательно передать скопления пыли, уже образовавшиеся у нее на лопатках и ягодицах. (Марсия, разумеется, по-прежнему голая и еще не совсем высохла.) Но должно быть видно ее лицо — его художник уменьшит и поместит в зеркале. Оно получится крошечным, но все же значительно больше, чем его собственное.

Марсия тараторит себе под нос о том, почему на картинах старых голландцев никогда не видно ни корзин для ненужной бумаги, ни мусорных ящиков. Как тогда им вообще удается не зарасти грязью? Ее лицо при этом очаровательно, но художнику хочется, чтобы оно выражало что-то другое.

— Эй, тетка! — обращается он к ней. — А у тебя корма вся в пыли!

Так уже лучше. Все выходит именно так, как он рассчитывал. Она не оборачивается. Вместо этого ее испуганный взгляд находит его отражение в зеркале, а рука тянется за спину.

— Да ты вся в грязи! — Он заливается смехом. — Видела бы ты свою задницу!

Она раскрывает рот — возможно, для того, чтобы закричать.

— Не смей! Молчи! Когда я пишу, мне только женской болтовни не хватает! Вот так-то лучше. Такой ты мне даже нравишься. На картине ты получишься мокрой и грязной.

Разговаривая, Де Хох продолжает работать. Его кисточка движется едва ли не быстрее, чем его язык. Он стремительно воспроизводит растянувшиеся сухожилия Марсии, привставшей на цыпочки, чтобы заглянуть в зеркало.

— Грязная, грязная неряха! Взгляни вон туда! У этой добропорядочной женщины нет твоих современных штучек и приспособлений, но ее дом, я уверен, куда чище твоего. Взгляни сюда! Мне, очень старому художнику, приходится учиться новым приемам живописи. В углу твоей гостиной — паутина. Да никогда в жизни мне не доводилось рисовать паутину! Взгляни туда! Ты не увидишь паутины. Никакой грязи. Настоящая хозяйка, эта Женщина начистила кочергу наждаком — до блеска, испанские белила были куплены для окон, венецианским кармином вычищен нож; она отмыла и натерла пол, специальной заостренной палочкой она прочистила даже швы между плитками. И это правильно. Культура Голландии — это тебе не культура бактерий. А ты — да я тебя едва вижу из-за грязных микробов!

И это правда… почти. В пленке, покрывающей глаза престарелого живописца, похоже, лениво плавают крохотные полупрозрачные твари, дрожжевые бактерии, вокруг них мельчайшими буксирами беспорядочно снуют споровые грибки. Есть в этой пленочке и совсем мелкие микробы. На миг Де Хох становится пленником своей любви к мелким подробностям. Не без труда он расширяет свое поле зрения и включает в него Марсию. Де Хох, смотрящий на Марсию, решает назвать картину «Женщина, смотрящая на Де Хоха». Пора изучить эту женщину, заставить ее волноваться. Расшевелить.