Роберт Ирвин - Пределы зримого

Где-то внизу, у меня под ногами, Мукор довольно шипит. Я давлю его пяткой.

— …ты превратишься в Ангела Тьмы.

На кратчайший миг я вдруг задумываюсь над тем, не загоняет ли меня Блейк в ловушку. Вот ему приспичило внимательно рассмотреть пятнышко оставшихся на моей пятке плесневых спор. Отпечаток спор каждого грибка неповторим, уверяет он меня. Этот вот несомненно принадлежит белой домашней плесени. Собеседник заставляет меня нервничать.

— Отвяжись, Уильям. Я не безумна.

— Ты видишь слишком много и в то же время — слишком мало, — отвечает он мне. — Слишком много для Филиппа и врачей, недостаточно много — чтобы понять Истину. Смотри глубже. Твои видения должны распространяться на все то — и более того, — что может создать эта смертная, саморазрушающаяся природа.

Он соскребает что-то с деревянной стенной панели.

— Взгляни на этот атом, танцующий у меня на ладони.

Я смотрю и вижу неподвижную крупинку пыли.

— Может ли атом быть завистливым? Чисты ли и непорочны ли звезды? Бывают ли галактики — ненасытные обжоры? Мораль — это вопрос масштаба. Присмотрись. Вглядись в малое. Врата в рай и в ад выходят в одну комнату. Что есть пыль, как не атомы? Что есть тряпка для пыли, как не те же атомы? В этой Бесконечной Малости Грязь и Средство от Грязи — суть одно и то же. Живое и Неживое едины в Бесконечной Малости. Атомы Неживого танцуют столь же быстро, как и атомы Живого, и оба эти танца священны.

Тем временем я продолжаю всматриваться в пылинку и с изумлением понимаю, что она не неподвижна. Она постоянно вибрирует из-за непрекращающихся столкновений снующих туда-сюда электронов между собой и с нейтронами ядра. Заметив, что я это увидела, поэт читает:

Вот Песчинка в Ламбете, найти которую не

может сам Сатана.

Бессильны и его Сторожевые Демоны;

Ибо она прозрачна и сияет, и охраняет ее сонм

Ангелов.

Но тот, кто найдет ее, найдет и дворец Отона;

ибо в нем

Открыто, как ни посмотри, окно в Рай.

Но если Сторожевые Демоны найдут ее, ей

суждено обратиться в Грех.

— Царство Мукора не есть бесконечно малая величина. Так что — будь бодра, но осторожна. А кстати, не попить ли нам чайку? — неожиданно меняет он тему.

— Рано еще. Примерно через час.

— Хорошо, в таком случае я зайду попозже. Будь Неодета и Наготове, мой Ангел.

— До свидания, Уильям! — кричу я ему вслед.

С Блейком всегда хорошо и не скучно. Его видения невероятно интересны. Эх, жаль, что я не понимаю и половины из того, о чем он говорит…

Утренние гости покинули меня столь поспешно, что даже не дали мне домыть посуду. Собираясь доделать начатое, я по пути на кухню обнаруживаю на обоях в прихожей жирное пятно. Зачастую простые испытанные средства оказываются лучше всевозможных новинок. Я бегу на кухню, хватаю кусок белого хлеба и, вернувшись в прихожую, начинаю тереть мякишем жирную отметину. Работать над гладкой поверхностью — например, у стены, пристально глядя на нее, — отличный повод поразмышлять о том о сем, особенно если не слишком задумываешься над тем, что делаешь. Молодой Адольф Гитлер работал маляром. Я могу предположить, что видения Тысячелетнего Рейха посещали его в те часы, когда он раз за разом наносил на стены слои краски. С тех пор, как мне довелось узнать о том, кем работал в юности Гитлер, я стала с некоторым беспокойством впускать в дом тех людей, которых сама приглашала, я имею в виду сантехников, электриков, мастеров по ремонту стиральных машин, ну и всяких таких. Кое-кто из них даже возбудил во мне подозрения. Так что лучше руководствоваться правилом: нет стен под покраску — нет и Гитлера. Я уверена, что выкрашенные стены, водопровод с канализацией, жестянки из-под печенья, кресла и декоративные корзины — все эти предметы составляют не меньшую часть европейской культуры, чем ее великие идеи. Лучшие европейские романы просто непредставимы без множества вещей, которые мы воспринимаем как данность, но без которых живут и существуют люди во многих менее цивилизованных уголках мира.

Я задумываю продолжение «Братьев Карамазовых». Английское название книги будет звучать как «Жизнь великого грешника». В конце романа Достоевского суд признает Дмитрия Карамазова виновным в убийстве своего отца, Федора Павловича. У читателя же остается ощущение, что убийца — Смердяков, внебрачный сын Федора и Смердящей Лизы. (Таким образом, Смердяков является сводным братом Дмитрия, Ивана и Алеши.) Смердяков признается Ивану в совершении преступления и заявляет, что сделал это под интеллектуальным влиянием последнего. Затем Смердяков, кажется, вешается.

Действие «Жизни великого грешника» начинается пятнадцать лет спустя. Жизненные пути братьев сильно разошлись. Дмитрий осужден на двадцать лет каторжных работ в сибирских рудниках, но, как и предполагалось, стражу удалось подкупить — и вот он, вместе с бывшей проституткой Грушенькой, совершает успешный побег в Америку. В Калифорнии Дмитрию улыбается удача, когда он начинает мыть золото. Они с Грушенькой мгновенно богатеют, становятся миллионерами.

Грушенька — просто воплощение очарования. Лично я никогда не имела знакомства ни с одной проституткой — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — но что-то подсказывает мне, что это занятие — вовсе не редкость среди домохозяек, живущих в пригороде. Мне только интересно, с чего обычно начинают? Может быть, для начала просто со скуки соблазняют водопроводчика или мастера по ремонту стиральных машин? Нужно было спросить об этом утром, пока все пили кофе. Наверняка кто-нибудь из моих знакомых знает в этом деле все «от и до». Вот только боюсь, что эта тема тоже относится к разряду запретных.

Алеша, верный принятому решению, уходит из монастыря в мирскую жизнь. Ко всеобщему удивлению, он женится на молодой девушке-калеке — Лизе Хохлаковой. Они уезжают из Скотопригоньевска и открывают под Петербургом начальную школу. Вскоре выясняется, что Лизе нравится мучить, даже пытать своих малолетних подопечных; потрясенный, униженный, но любящий ее Алеша не может уйти. Впрочем, к моменту начала действия книги Лиза уже месяц как мертва. (Она ухитряется повеситься: перебрасыват веревку через потолочную балку в классе и, когда петля уже наброшена на шею, выталкивает из-под себя инвалидную коляску. И хотя ее ноги достают до пола, она повисает на веревке и медленно задыхается.) Наутро ее обнаруживает дворник (так называется человек, который подметает и убирает вокруг дома и к тому же выполняет работу швейцара). Похоже, что эта должность — едва ли не самая опасная во всей русской литературе. У этого дворника начинается припадок. Я серьезно: он эпилептик, и от жуткого зрелища у него случается припадок.