Елена Блонди - Инга

— Да и ладно, — сказал в спину.

Отворачиваясь, увидел небольшую толпу у крыльца — ржут, стоят. Быстро пошел обратно, улыбаясь, чтоб не поняли и не свалили. И они хохотали, над ним, тыкали пальцами. Тогда он сгреб за шею отличника, Петечку Мальченко, измочалил его с диким наслаждением. Его уже держали, а он вывертывался, чтоб еще и еще раз попасть по ребрам скрученного на травке орущего Петечки.

С тех пор в сторону Михайловой не смотрел. До этого лета.

Горчик усмехнулся, кусая травину. Лежа, вытянул руки вверх и завязал ее узлом, тянул, пока не порвалась, повисла, щекоча нос.

— Паздравляю вас соврамши, Сергей Иваныч.

Не смотрел, как же. Лежит и снова врет себе. Как дурак. Как все.

В седьмом все девчонки будто с ума посходили, когда вернулись с каникул, и на первых уроках физкультуры собирались на облезлой лавочке маленького стадиона, прижимаясь друг к другу плечами, разглядывали мальчиков и хихикали, краснея. Садились прямо, показывая маленькие груди, обтянутые хлопчатобумажными одинаковыми футболками, закидывали ногу на ногу, поправляя волосы. И следили, как бегают по полю пацаны, доигрывая последние десять минут сдвоенного урока. На него показывала пальцем Анжелка Грабец, крупная, белесая девица с нахальными светлыми глазами. И закатывая их, облизывала тонкие губы розовым языком. Девочки хихикали, придвигаясь ближе и слушая.

Ну, Горчик знал, что она им там расскажет, ему тоже пацаны рассказали, которые вместе с Анжелкой попали в одну смену в лагере. Давала всем подряд, ручками работала хорошо, и ртом. Была самая популярная девка в смене. Еще бы. А сейчас вот глаз на него положила, типа влюбилась. Вечером он дома дождался, когда мать свалит на променад, строить глазки последним в сезоне отдыхающим, и стоя перед ее трюмо, как следует себя в зеркале рассмотрел. Пожал плечами. Да нечего и разглядывать. Как был худой, так и остался. Плечи вон качай не качай, вширь не растут. Волосы тонкие, не материны. А как у отца на фотках, он и стрижется так же, длинно, чтоб со лба зачесать назад. Тогда глаза становятся еще холоднее, острые, как в кино, у какого детектива. Мать кричит, похож, глаза б не видели. Ну и пусть похож.

Так что, в седьмом одноклассницы вроде как в девушки собрались. Ну а пацаны попозже. У них зажигание позднее. Это уже в восьмом да в девятом стали влюбляться, вздыхать. Ходить парами. Горчик ни в кого не влюбился. И не переживал особо. В школе скучно, а летние, ну тут лучше с такими, как Танька. Чтоб после зимой не бегать в Судак, не дергать междугородний, ах позовите, ах извините. Зато Танька научила, как резинками пользоваться. И правильно, а то уже двое из их класса на триппердаче свое отлежали.

Мрачнея от воспоминаний, Горчик сел, разглядывая еле видный в легком сумраке берег. Интересно, а художник клеился к Михайловой по-настоящему? Она вон какая стала, не знаешь, так и не скажешь, что шестнадцать. Художнику, конечно, сказала, сколько лет. Не врет ведь…Повел показать, думал, увидит своего Каменева со взрослой девкой и перестанет вздыхать. Но не вышло. И думает ведь только о нем! Дура. Честное слово, дура и все тут. Хорошо, они уговорились правду друг другу. Плохо, что она сама никак нужного не спросит. А без вопроса он не сумеет сказать. Она ж не поверит, подумает, врет. Надо, чтоб спросила сама, тогда уговор сработает.

Над головой заметались серыми уголочками летучие мыши. Стрижи, попискивая, летали реже, видно, куда-то ложились спать.

Горчик поднялся, тряся занемевшей ногой. Резкими движениями убрал со лба волосы, закидывая назад светлые прямые пряди. И побрел вниз, оступаясь на камнях и досадуя, что за мыслями прошляпил, как Инга и Каменев ушли со скалы.

На набережной загорались огни, вкусно пахло шашлыками со всех сторон и у него заныло под ребрами, так захотелось съесть большой кусок мяса. Или картошки там. Интересно, хахаль поведет ее в кабак вечерком? Все тетки уже, поджимая губы, друг другу рассказали, вот, мол, и Вивина Инга поспела, возраст настал, вся в мать, сразу нашла, с кем закрутить, школы еще не закончив. Хотя свои же дочки уже какой год утюжат по вечерам набережную и стоят в кустах у калиток по полночи. Ну, добавляют, конечно, вздыхая, может, и правда, напишет с нашей барышни портрет и будет он висеть в Эрмитаже.

— Горчик? Это ты?

От неожиданности он закашлялся, хватаясь рукой за шиповник, свесивший на обочине парковой дороги длинные ветки.

— Черт!

Тряся рукой, пошел, хмурясь и одновременно удивленно улыбаясь. Инга шла рядом, озабоченно глядя, как щипает себя за ладонь, выбирая обломки колючек.

— Дай я.

— Обойдусь. Чего хотела?

— Поговорить.

Он встал под фонарем, что лил светлую желтизну в жидкий сумрак. Протянул руку ладонью вверх. Инга взяла ее, поднося к глазам и отклоняясь, чтоб не заслонять тенью. Провела пальцем.

— Тут? Колет?

— Угу. Да. Все уже.

Сунул руку в карман. Снова пошли рядом, а их обгоняли и шли навстречу белеющие одеждами люди.

— Так что?

— Давай сядем где-нибудь, — Инга оглядывалась, подыскивая место, — чтоб без народа.

— А что художник твой? На танцы не поведет, что ли? — хотел сказать ехидно, но голос получился скрипучим, будто долго перед этим кричал.

— Он… он сказал, что устал, и ему нужно побыть одному.

Она говорила печально, и Горчик снова передернулся внутри. Другая приврала бы. Сказала бы, та через часок да, свидание. Или там — та заболел, перегрелся. А эту, получается, отшили, она так и говорит. Устал он… Видите ли.

— Ну да, — согласился Горчик, — не мальчик чай, устает быстро.

— Ладно тебе, — мирно отозвалась Инга.

И он перестал злиться и воевать. Просто пошел рядом, вроде они вместе и вот — идут. Разговаривают.

— Пойдем. Есть место. У тебя время-то есть?

— Сколько угодно, — вздохнула Инга, — до самой ночи, пока спать не лягу, времени у меня.

— Хорошо тебе. А я жрать хочу, просто смертельно.

— Домой пойдешь?

— Та нету дома нифига. Рыба замороженная в холодильнике. Ну, хлеб еще.

Она сбоку посмотрела на хмурое лицо, темнеющее под выгоревшими волосами.

— А знаешь что? Пойдем картошку жарить? Наедимся. Потом и расскажу.

— На костре, что ли?

— Нет, — засмеялась Инга, — я тоже есть хочу, то долго — костер, к нам пойдем. Бабушка ждет, тоже сидит голодная.

— Не пойду я к вам, — отказался Горчик, сворачивая с дороги на Ингину улицу, — еще чего, не пойду.

— Да уже идешь. Не бойся, Вива сейчас отдыхает. А мы почистим и пожарим, с салом. А потом быстро съедим и уйдем. Сереж, не могу я одна сегодня. Чокнусь.

Тьфу ты, подумал Горчик, входя следом за девочкой в маленькую калитку. Не может она. А я значит, утешальщик нашелся…

На веранде Инга включила свет, и маленькая лампочка кинула на стол кружевные легкие тени. Они вползали на сахарницу и заварочный чайничек, трогали горстку вымытых поблескивающих ложек. Подвинула с края стола блюдце с комком пластилина и квадратную коробочку с чужими надписями.