Елена Блонди - Инга

— Ах, — женщина снова всплеснула руками, — Иван, молчи, я сама! Кушай, момче, кушай! И слушай.

Горчик послушно отправил в рот еще одну порцию горячего вкуснейшего омлета. Стал жевать, округляя глаза. Слушал.

— У Вани совсем плохо со здоровьем. Его уговаривали в клинику лечь. В Варне. И мы приехали и все посмотрели. Вадик нас привез. Но понимаешь, там так… так противно все и больнично. Мы с Ваней вдруг решили, а пропади все пропадом. И до самой осени хотим пожить, как живут робинзоны. Вадик, конечно, встал на дыбы. Раскричался.

Лика махнула рукой и распевно захохотала, качая большой головой с уложенными седыми волосами.

— Как он нас честил! И про маразм, и о том, что профессура на Иване поставит крест. Но мы же с ним, еще были студентами и все мечтали, вот бросим все. И завеемся в дикую жизнь. Будем есть, что там наохотим. Вставать с птицами. И что?

Она возмущенно посмотрела на Горчика, перевела взгляд на мужа. Тот скорбно вздохнул, скрипя кожаным плащом.

— Миленький, мы не успели моргнуть глазом, и жизнь пролетела! И вот я не стала певицей, а Ванечка стал профессором. Вадя вырос, а Ленка выскочила замуж. И теперь мы почти пенсионеры, а у нас вместо мечты — клиника в Варне?

— Сережа меня зовут, — сказал Горчик и улыбнулся возмущенному лицу большой решительной Лики, — если, правда, хотите, я с вами поеду. Только до августа. У меня дело там, серьезное.

— Надеюсь, не уголовное, — озабоченно сказала Лика и закричала снова:

— Сервитьор! Шампанско! Ванечка, а тебе нельзя, извини, родной. И чай! Один чай! Из трева!

— Опять трева, — уныло сказал Иван и подмигнул Сереже.

Тот нерешительно улыбнулся в ответ.

— А куда вы хотите? Робинзонами?

— Представь, Сережик, мы как раз говорили о Крыме. Но есть ли там такие места, чтоб совсем никого? Полная беспрецедентная глушь.

— Еще бы. То на запад надо. К самому перешейку. Там дикое все, почти пустыня. Но рыбалка хорошая. Деревни кое-где заброшенные. Там можно воду брать.

— Гм, — профессорским тоном сказал Иван и посмотрел на жену, — гм… а ведь прекрасно. Видишь, Сережа, как антропоцентричен мир. Мы размышляли о Крыме, и нашелся ты. И даже сволочь Вадька так вовремя нашел себе эту козу в Варне и бросил нас, стариков, чтоб предаться с ней сладостному разврату.

— Ваня! Мальчик подумает, что мы не любим своего сына! — укорила Лика, суя Сереже бокал с шампанским.

Тот усмехнулся и покачал лохматой нечесаной головой. Вспомнил, как орала мать, шипела злобно, обзывая его и отца всякими словами. И эти двое, говорят вроде грубости, но аж завидно этому Вадьке.

— Не подумаю, извините, Лика…

— Просто Лика, — строго сказала та, — и пожалуйста, никаких «вы». Во-первых, это меня молодит, если на «ты». Во-вторых, начнем нашу робинзонаду прямо сегодня. Вот с этого бокала. Ваня, пей свой чай. С трева.

Из троих робинзонов, ведущих неспешную, полную мелких дел вольную жизнь, только Горчик знал, апрель закончился, и давно уже идет май. Он знал это не только по тяжелым тучам, что приходили, проливаясь яростными ливнями, раздирая себя в клочья молниями, как огненными пальцами — серые рубахи на могучих плечах. В сарайке, на трухлявом столбе, что соединял короткую стену с длинной, Сережа делал зарубки, возле первой написав число, не тот день, когда они пришли сюда пешком со станции, таща тяжелые рюкзаки и сваливая их на бескрайний песок. А примерно через неделю, спохватившись, потому что Иван и Лика торжественно расколотили свои часы о камень на берегу. На тревожный взгляд Горчика женщина ответила, успокаивая:

— Двадцатого июля приедет Вадька, обещал. Мы ему позвонили, рассказали, с какой станции нас искать вдоль берега. Проветрится, со своей очередной мамзелью.

Горчик и успокоился. Хотя времени, как ему казалось, впереди была целая вечность. Где-то в городах скоро зашумят майские праздники, стойкие коммунисты выйдут нестройными колоннами, размахивая алым шелком знамен. И по старой памяти народ выйдет в город, потолкаться, поесть шашлыка с пластиковых тарелок, и попить водки из пластиковых новомодных стаканчиков, умиленно глядя, как бегают детишки, волоча за собой гроздья воздушных шаров, привязанных к маленьким флажкам. А трое, побегав сначала по Феодосии, куда их привез туристический лайнер, потом по Красноперекопску, оказывались все дальше от шумного народа и его шумных праздничных дат, пока не оказались в пыльном вагончике электрички, что раз в три дня проходила в отдалении от намеченного места стоянки.

Они все еще были по-городскому одеты, и Горчик красовался новыми летними джинсами и рубашкой с кнопками — это купила ему Лика еще в Болгарии, в ночном маркете, перед тем спросив:

— Рванье тебе может дорого, как память? Нет? Прекрасно!

И украсила пакетом со старыми вещами кокетливую урну на выходе.

Там, в ночь перед отплытием, Горчик маялся, таскаясь за ней следом, рядом с добродушно молчаливым Иваном, потому что она была уверена в себе, все кругом знала и мимоходом так строила продавцов и официантов, что нужное мгновенно вытаскивалось, встряхивалось, примерялось. Ссыпалось в бездонные сумки, паковалось для отправки багажом в Москву — из первого же «своего» порта. И Сереге казалось, что он маленькая собачка, на поводке, взятая из доброжелательной веселой жалости. Но однажды, когда они рядом стояли перед широкой витриной, а внутри Лика неслышно, но очень оперно распекала обслугу, и те смеялись, кивая и вываливая перед ней товары, Иван сказал ему, тяжело продышиваясь, и, замолкая, чтоб утишить нехорошее больное дыхание:

— Не стесняйся, Сергей. Это мы в городе… такие вот. А там… будем как малые дети. Мы же не совсем старые дурни, знаем, ты нам только для пользы. Еще придется понянчиться…

Тогда он успокоился на время.

Иван сказал чистую правду. Они вышли на бетонной платформе, щурясь, огляделись на плоскую степь, местами посыпанную песочком. И Горчику тут же пришлось заставить обоих надеть панамы, ахнув, проверить обувку, еще раз ахнув, успокоиться, что Лика не забыла купить в аптеке десяток рулончиков лейкопластыря.

И после они медленно шли под все ярчающим солнцем. Садились отдыхать, сваливая рядом рюкзаки. Брели дальше и заночевали посреди степи, без палатки, в трех невесомых спальниках.

Так что первая неделя пролетела для Сереги в сплошных хлопотах, и это успокоило его почти совершенно. Профессор и его уверенная большая жена не знали, как развести костерок (а Лика требовала, чтоб никаких туристических плиток и никаких керосинов), не знали, когда выкупаться и как защитить себя от солнца, как правильнее улечься спать, чтоб к утру не застыть от ночного холода. И еще многое-многое, о чем скажи кто Горчику месяц тому, он бы лишь посмеялся, не веря.