Елена Блонди - Инга

Она тогда хотела заплакать, но слезы не шли, и мрачно подождав, снова легла, по недавней привычке суя руки между колен. Решила заснуть и увидеть там, во сне, как ей быть.

Ей приснился Ром. Скотина Ромалэ, голый и гладкий, как коричневый дельфин, нагибался, заглядывая в лицо, толкал плечом, смеялся, так близко, и потом взял ее локти, разводя в стороны, прижался всем телом. Поцеловал так, что она проснулась, как от затрещины, села рывком, тяжело дыша и в ужасе сдвигаясь на самый край постели. Казалось — он пришел, как тогда в апреле, и тайно лег, сейчас засмеется над ней из темного угла у стены.

Понимала, это просто сон. Мало ли кто снится жаркими, уже летними ночами. Но пусть бы кто угодно, только не этот…

Постаралась выбросить из головы, побыстрее, злясь на себя. И вдруг разозлившись на Горчика. Чем он там себе думает, скитаясь? Ну хоть бы что о себе сообщил. И Мишка злодей в ее сторону даже не смотрит, разок пожал плечами, мол, та не знаю.

Но сон заставил ее очнуться и, наконец, оглядеться по сторонам, рассказав — что-то подходит к концу, нужно что-то решить.

Потому ответила Виве:

— Я не поеду. В этом году — нет.

Вива положила измазанный нож. Он звякнул и свалился с тарелки на скатерть.

— Как не поедешь? Ты же пахала, как верблюд. Ты же… И Саныч так благородно согласился поголодать до осени, может, Зоя пришлет денег, да я ему отдам долг. Зарплату сейчас дают, а кто знает, как сложится. Инга, да что с тобой? У тебя шанс изменить жизнь. Всерьез.

— Я не могу, ба.

Вива вытерла руки полотняной салфеткой. Медленно сложила ее пополам и еще раз, и еще, тщательно приминая квадратик пальцами. Подняла на внучку серые глаза.

— Расскажешь?

— Нет. Прости.

Инга исподлобья смотрела, как бабушка встала и молча ушла в дом. На столе остался чай и тарелка с нетронутыми бутербродами. Снова хотелось заплакать, но глаза были сухими. И внутри пусто. Не знала, правильно ли поступает, знала только — по-другому нельзя.

Ночью ждала, улегшись, Вива придет, как это было обычно, сядет на край постели, погладит волосы, вздыхая. И станет ясно — все миновало, можно жить дальше. Но не пришла. И Инга заснула, наказав себе — никаких ромалэ не видеть, ни в коем случае.

Постепенно все уладилось, тихо и без ритуалов. Инга еще иногда посматривала на Виву тайком, проверяя, не слишком ли печалится бабушка. Но та снова улыбалась и к выпускному сама нагладила зеленое платье, повесила его на плечики в ингиной спальне. А когда Инга надела платье и то прижалось к ней длинными ивовыми листьями, облегая плечи, очерчивая острый вырез с кулоном-слезкой в смуглой ложбинке, и повернулась к бабушке, бережно переступая ажурными босоножками, заплакала та.

— Ба, ты чего? — растерянно сказала Инга, поворачиваясь, чтоб через плечо увидеть себя в зеркале, — все нормально, ба?

— Детка… какая ты стала… Все, не буду больше. Иди сюда.

Она поднялась и, вытирая слезы, шмыгая носом, как девочка, взяла Ингу за руку и поставила рядом с собой, перед зеркалом. Стояли, одного роста — Вива в тапочках и Инга на каблуке. Светлая женщина с волной гладких волос, заколотых на затылке. И смуглая, в лиственном платье, с темным взглядом из-под черных бровей.

— Какая? — спросила Инга, недоуменно разглядывая себя, — ну, вроде такая же. Платье только красивое очень.

— Ты моя глупая. Иди. Повеселись хорошо.

Июнь шел и после праздничной суеты, после экзаменов и хлопот с документами, Инга, наконец, выдохнула и снова огляделась по сторонам. Отпуск. И школы нет. Снова лето. Такое, как было, но тогда впереди были планы. А теперь только непонятное ожидание. Вокруг шумно сверкало, кидалось в глаза яркими летними красками, верещало, чирикало, гремело легкими грозами. Лето.

И — пустота. После напряженного года особенно огромная, звенящая, как пустой котел.

Глядя с веранды, как Инга, надев выгоревшие шортики, медленно исчезает за ветками старой сосны, Вива озабоченно думала, срочно нужно что-то придумать для девочки. Иначе она сломается, после гонки длиной в год, которая кончилась пустотой. Пусть даже это временная пустота, а Вива знала — меняется все. И тихий период закончится тоже.

Рядом кашлянул Саныч. Повозил чашкой по скатерти.

— Телефон бы вам, Вика. Хочешь, схожу в профком, сейчас можно ставить без очереди. Были б деньги.

— Были б деньги, — эхом отозвалась Вива, — нет, Саша, спасибо. Давай немножко подождем. Чего? Перемен, конечно. Они будут.

Инга шла по набережной, мимо ресторанчиков и гуляющих. Такое все знакомое и теперь полное воспоминаний. Будто раньше она росла, как трава, а год назад вдруг стала человеком. И все поделилось, на прошлое, травяное бессмысленное. И новую жизнь, в которой есть свое прошлое, которое можно думать. Эта жизнь началась с Петра. И пошла разворачиваться…

— Михайлова! — окликнул ее знакомый голос.

Она встала резко, сумрачно глядя на загорелого до черноты Ромалэ. В модной рубашке гавайке, в светлых брюках, кажется, один тут в брюках, среди голых коленей отдыхающих… И хорошо. Она еще помнила, какой он — без всего.

Вдруг ступил плавно и стремительно, оказываясь совсем рядом. Держал глазами, и у нее запылали щеки и голос охрип.

— Чего тебе?

— О-о-о, — протянул, — ясенько. Колись, мечтала о Ромчике?

— Что? — теперь у нее горел даже лоб.

— А то, — он теснил ее плечом, подталкивая в тень за углом тира. Из-за цветной стенки слышались сухие щелчки выстрелов и смех. Зашептал, наклоняя к уху жаркие губы:

— Ложилась, да… Глазки закрывала. Думала, ах-ах Ромчик. Думала, как я тебя…

— Уйди! Пусти.

— Думала ведь? Ну? Ответь, тогда выпущу.

Инга шагнула в сторону, ткнулась лицом в подставленное плечо. Оглянулась на густую мешанину веток.

— Ну, — с веселой угрозой поторопил парень, улыбка сверкнула белым лезвием.

— Это был только сон, — с отчаянием сказала Инга, — пусти.

— О! — он отступил, наслаждаясь, — а я ж говорил! Не верила. Был сон, будет и дальше, Инга Михайлова. Беги.

Она обошла его и оглянулась. Стоял, смотрел задумчиво и слегка удивленно. И вдруг сказал, совершенно, как Вива:

— Какая ты стала…

Инга не пошла к морю. Побежала обратно домой, кусая губы и злясь. Какая? Ну, какая? В зеркале все та же Инга, среднего роста, ноги не выросли, ну ладно — с мускулами, а побегай каждый день в гору, в лесничество и обратно, да школа, да в Судак по серпантину. То же темное лицо и подбородок такой же квадратный. Заладили.

Пролетела мимо Вивы и Саныча в дом. С треском хлопнула дверь спальни. Саныч осторожно вздохнул. Сказал сокрушенно вполголоса:

— Это если б моя, значит, тут росла. Такое было б. Дела…

— Страшно, Саша?

Он собрался кивнуть, но увидел — Вива смеется. И заулыбался сам.