Елена Блонди - Инга

Лика расхохоталась.

— Такое вот Будущее, — согласился Иван.

Через неделю новоиспеченный профессорский сын, в светлых джинсах и рубашке с кнопочками, ехал в пыльном вагоне с распахнутыми фрамугами, глядя, как за мутным стеклом плывет плоская степь, кое-где утыканная кривыми тощими деревцами. Рядом лежал пустой рюкзак, а в застегнутом кармане выданные Ликой деньги на гречку. Она еще попросила купить бутылку шампанского, смеясь, удивлялась, что в крошечном магазинчике на маленьком полустанке, представляете, мальчики, мускатное шампанское, это же такая роскошь.

Поезд замедлился, дернулся и встал. Мимо прогремела ведром высушенная солнцем бабулька, прошел сутулый мужчина с удочкой. Горчик подхватил рюкзак, и на ходу репетируя выражение лица столичного парня, ага, сумасшедшего, живущего с мамой и папой на диком берегу, спрыгнул с подножки на пустую платформу. Пошел к маленькой площади, прикидывая — сейчас заберет все и уйдет в чахлый сквер, сядет там, покурит, а то не курил, смешно, уже пару недель, наверное. И не хотелось.

И встал, глядя на приткнувшуюся у края платформы лавку. Вернее, на Ингу, что поднималась навстречу, а с коленок медленно падала на бетон линялая сумка, раскидывая ручки.

Пошел к ней, все быстрее, потом побежал, хотя всего там — пять или шесть больших шагов. И поймал, обхватывая руками, с разгону утыкаясь лицом в черные, нагретые солнцем волосы. Застыл, а ее сердце отчаянно колотилось в его грудь, будто хотело вырваться и переселиться.

Время шло, бежало, летело и замирало, не трогая их, облитых полуденным тяжким светом, проносилось над головами — светлой и темной, над прижатыми плечами, над руками, что схватились и не расцепить. И четыре ноги держали два тела, две фигуры. Мальчик и его девочка. Девочка и ее мальчик. Наконец-то.

— На… — хрипло начал он, а она одновременно прерывисто вздохнула и он замолчал, чтоб сказала. И оба засмеялись.

— Наконец-то, — пожаловалась она и прижала его к себе еще крепче, втискивая лицо в плечо, — Господи, на-ко-нец-то!

— Да. Я. Да, наконец-то.

— Ты… — снова сказали вместе. И снова засмеялись, покачиваясь, и она чуть не упала, а он подхватил, переступив ногами, бережно, чтоб не отдавить ей ногу в пыльной сандалетке.

— Ох, — сказала она. Плечи затряслись.

— Инга. Не реви, Михайлова. Ну что опять, все время ты. Через меня.

— Из-за, — басом поправила она, — из-за тебя. Да-а-а-а…

Он бережно отодвинулся, чтоб посмотреть в лицо. Снова нагнулся, языком слизывая текущие по щекам слезы.

— Ты, — шепотом сказала она, жмурясь и широко открывая глаза снова, водя ими по узкому загорелому лицу, по тонкому носу в еле видной россыпи веснушек, — перестань, я сейчас…

— Что?

— Я кончу, сейчас прямо. Прекрати ты, чертов бибиси. Мой.

— Девочка, — ответил, не имея сил отпустить ее плечи, прижимал, чтоб ее грудь, вся-вся была его, — ляля моя, ты моя цаца, Инга цаца, моя быстрая девочка, моя ляпушка… моя…

И она, сердито смеясь, забилась в его руках, каменных и бережных, как пойманная им рыба. Запрокинула лицо, показывая шею с натянутой быстрой жилкой. Горчик медленно опустил лицо и уткнулся губами, продолжая держать ее, оберегая и говоря руками — дом, Инга, нет никого, наплюй, Михайлова, цаца моя, ты у меня, я вокруг.

Она плакала, улыбаясь, и он, подождав, медленно поводя плечами, сделал так, что она опустила руки на его поясницу, обняла, становясь рядом. Краснела, не отводя от него глаз. Не сказал ничего, просто повел к лесенке, и вместе спустились, на краешек маленькой площади, а с другого краю сверкал витриной магазинчик.

— Хочешь, посиди тут, в деревьях. Мне нужно…

— Я с тобой!

— Да, — он засмеялся, запрокидывая лицо к выгоревшему небу, обнимая ее, пошел через площадь, как идут по льду.

— Да, — согласилась она, смеясь.

— Это Лика, — понял Горчик перед входом в темный прохладный зальчик, — Лика, да? Ей бы памятник. Если б умел.

— Я на неделю приехала.

— Молчи. Я лопну сейчас.

— Да.

— Мороженое будешь? Апельсиновое есть? Здрасти. И пакет тут, должен.

— Здравствуйте, Вадим Иваныч, — пропела полная крахмальная тетка, благожелательно разглядывая растерянные, как со сна, лица, — нет апельсинового, с кулубникой есть, эскимо. Два? И сумочка вот, ваша сумочка. И приветы, приветы Лике, скажите от Тамары и передайте, что Михасик уже пошел.

— Пошел, — согласился Горчик, сгребая мороженое, — передам. Куда пошел?

— И, — кокетливо смутилась Тамара, поправляя кружевную наколку, — да просто пошел и все. И сразу к папи! Так и скажите!

— Да, — с готовностью кивнул Горчик, — обязательно передам. К папи. Вы очень хорошая женщина, Тамара. Я передам.

Облокотившись на прилавок, Тамара любопытно смотрела, как мальчик неловко пихает в рюкзак пакеты с крупой, а девочка держит в руке два эскимо, переступая сандалетами и не отводя от него глаз.

— Еще вот, — спохватился Горчик, — шампанского. Бутылку. Нет, две, давайте две.

— И за Михасика выпейте, с мамой, — сказала Тамара, отсчитывая сдачу.

— Да.

Они вышли, таща рюкзак и сумку с бутылками. Встали под акацией, и, разворачивая липкие обертки, молча смотрели друг на друга.

— Моя сумка, — сказала Инга, — она там. Упала.

— Вон лежит. Щас. Скоро поезд.

— Да.

— Ты, правда, на неделю?

Она кивнула.

На раскаленной платформе сели на лавку, и Инга, вздыхая, привалилась к Сережиному плечу. Он обнял ее и поцеловал в волосы.

— Еще. Еще так сделай.

— Не. Губы липкие. Измажу.

— А потом? Когда доедим?

— Сто раз, Михайлова. Тыщу. Еще убегать будешь и ругаться. Надоем ведь.

— Нет. Никогда-никогда. А нам долго идти? К твоей Лике?

— Угу. Два часа ехать, потом до вечера идти. С ними мы даже заночевали, в степи, но они ж старики.

— Хорошо, — успокоилась Инга. И он засмеялся, доедая шоколадные крошки.

— Что хорошо? Что старики?

— Что долго. Хочу с тобой долго.

— Так и будет. Всегда.

И много позже, в разные времена своей жизни, Инга, перебирая в памяти семь жарких неторопливых дней на пустынном морском берегу, замирала, подавленная неохватностью того небольшого по меркам жизни прошлого. То пыталась встроить его в канву, ища кончики, связывая их с предыдущими событиями, и пробуя вытащить нитку, что стала началом событий будущих. И останавливалась, недоумевая и так и не сумев решить — а есть ли связь. То просто погружалась в счастье обладания сокровищем, понимая — это было, было и ничего уже не изменить, семь драгоценных дней оказались в ее вечной власти, стали ее богатством. И чувствуя, как взрослея и осознавая себя, неумолимо глупеет, обрастая опытом, страхами, привычками, снова и снова поражалась тому, как мудры были двое детей, что встретились для главного — ничего не испортить. Ничем. Ни недавним беспокойным прошлым. Ни скорым будущим, от которого не убежишь.