Елена Блонди - Инга

— Теперь я буду смотреть.

Обходя, Горчик на ходу обнял ее, остановился целовать, но Инга, по-жеребячьи встряхивая гривкой, замотала головой:

— Отстань, сам сказал, далеко идти. Скоро совсем жарко.

Он громко вздохнул, отпуская горячие локти. Пошел, расплескивая мелкую стеклянную воду, с удовольствием постукивая пятками. А Инга, спотыкаясь, не отводила глаз, шла следом за узкой гибкой спиной, ниже поясницы отчеркнутой трусами с растянутой резинкой. Горчик поддернул их, перекашивая на бедрах, и оглянулся. Скалясь, спустил пониже, завилял задом, не переставая мерно шагать. Радуясь, слушал, как она хохочет, и театрально ежился, когда ногой поддавала мелкую воду, брызгая на его ноги.

Идя следом, она думала — всю жизнь могу так. Смотреть, как работают мышцы, как изгибается он в поясе, мелькают мокрые ступни, разбрызгивая светлые капли. И волосы то и дело ветер сносит в сторону, а тонкая сильная рука привычным жестом подхватывает их, закидывая со лба.

«Беленький совсем. И коричневый».

Он резко остановился, бросая на песок сумку. Повернулся, ловя ее руками, и потащил в воду.

— Привал. Окунемся и посидим.

— Окунемся, — согласилась она, валясь в прозрачное, праздничное, — и полежим. На рубашках.

Так и сделали. Надев кепки, устроились посреди совершено пустого пляжа, длинного, как взлетная полоса. Лежа головой на ингиных коленях, Горчик сказал, глядя вверх, на ее подбородок и грудь, охваченную мокрым трикотажем.

— Сняла бы. Для здоровья. А то сырое ж все. Только на солнце долго не жарь, вредно.

Инга сразу же развязала мокрый узел и, проводя хвостиком по его лицу, удивилась весело:

— Откуда знаешь? Такое вот, женское.

— Та. Послушала бы с первого класса, мать на веранде — диеты, гимнастики, кремы всякие. Калории там. Я теперь ученый, хоть куда. И трусы.

— Да? А ты?

— И я… Только попу не спали, будешь у меня как гамадрил, с красной жопкой.

— Про гамадрила тоже наслушался из журналов?

— Нет, — скромно ответил мальчик, вытягивая ноги, и стаскивая трусы, ворочаясь головой на ее коленях, — это я сам.

— Да ты поэт!

Он сел, давая ей тоже раздеться. Поерзал на расстеленной рубашке, сел по-турецки, сложив руки между колен. И она, став серьезной, но блестя глазами, села так же, свесив ладошки между своих. И замолчали.

В первый раз днем. Посреди огромного светлого мира, полного радостного ветра, шумной мерной воды, и яркого, уже почти белого солнца. Сидели, будто застыв, не делая ничего, только смотрели. Короткая щетка травы, отмечая край пляжа, уходила почти к горизонту, там, в дымке, задирая его плавно в линию пологих холмов. Песок, яркий, блестяще-желтый, длился за спину мальчика, и где-то там, за плавным поворотом остался Иван над удочками, а еще дальше — хутор, из одного беленого дома с пристройками-чуланчиками и покосившегося рыбацкого сарайчика. Там пела Лика.

И за спину Инги длился песок, прямой, как лента зернистого шелка, почти на самом краю зрения оборванная еле видными плоскими камнями.

А по другую сторону от них веселилось море, плескало мелкой волной, а глубже по гладкому запускало просторные лоскуты частой ряби от порывов ветерка. И еще дальше — укладывало на себя серебряную кисею, мириадами звездочек, слитых в огромный сверкающий плат.

— Даже ни одной лодки нет, — быстро оглянувшись, хрипловатым голосом сказала Инга.

— Да. Мы совсем одни.

Он протянул руку, медленно. Тронул светлую рядом с загаром грудь. Черные глаза не отрывались от его серьезного лица. Девочка сидела неподвижно, только вздохнула коротко, и темный сосок коснулся его ладони. Сказала:

— Хочу, чтоб у нас все было. Все-все.

— Да.

— Ты приедешь? Бибиси, приедешь двадцать…

— Да, — он тянулся к ней, не вставая, вытягивая спину до сладкой напряженной боли, от которой немели согнутые колени. Взял за плечи обеими руками, мягко укладывая на рубашку и поправляя откинутый рукав, чтоб ее голова не лежала на песке.

— Я бы сейчас прямо, — прошептала она, закрывая глаза, чтоб лучше слышать его руки. Его живот. Бедра у ее вытянутых ног, — и пусть бы все-все.

— Я приеду. Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.

Через полчаса шли рядом, его ноги увязали в сухом песке. Инга взглядывала на голый живот мальчика и отводила глаза. Улыбаясь, смотрела снова. Встав, попили тепловатой воды из бутылки. И снова пошли. Медленно, держась за руки. На плече Горчика стукалась о локоть сумка с водой и парой лепешек, испеченных Ликой на противне.

— Есть хочешь? Уже почти пришли. Там оденемся, а то, правда, спалим себе зады.

— Хочу. Да, там поедим, — она из-под козырька видела, как все ближе становятся плоские камни, выползающие к самой воде, — а что там?

— Там странное такое место. Может река была тыщу лет назад. В самую степь идет такое как ущелье, но не глубоко. Стенки из песчаника. Хороший камень. Мягкий, но не выветривается. Смотри, какие глыбищи.

Насыпь разновеликих камней перегораживала песок. Плоские, как толстенные столешницы, они лежали то редко, то наваливаясь друг на друга и задирая в небо края.

— Как будто их вынес потоп, — сказала Инга, — красивые какие. Как бисквит.

Накинув рубашку, подошла к низкой гряде, прыгнула на один из камней. Балансируя, перескочила на другой и встала, осматривая степь и песок.

— О!

— Что там? — Серега кинул сумку в низкую тень и, натянув трусы, выкладывал из нее бумажный сверток с едой и другой — плотно увязанный в промасленную рваную тряпку.

— Ты говоришь, у Ивана астма? И язва еще?

— Та не только. Но астма, прям, сильная очень.

Инга спрыгнула рядом. Тоже натянула трусики, отряхивая с бедер песок. Сидя в тени наискось торчащего камня, они кусали от одной лепешки, маленькими глоточками пили воду.

— Там дальше полянки, желтые с серым. Степной чай, или грудница. Очень хорошая трава. А еще я увидела, правее там — зеленое пятно, там вода. Пресная.

— Ну, если уж совсем помирать, то напьемся. А то сырая ж.

Он подал ей большое, чуть увядшее яблоко — из гостинцев участкового Василия. Взял себе другое.

— Сереж, а мы зачем тут? — яблоко подавалось мягко, но после хрустело, наполняя рот сладкой слюной.

— Увидишь. Я сейчас тут похожу, присмотрюсь. А ты если хочешь, валяйся. Солнце сильно злое, купаться не надо.

Инга догрызла яблоко. Выбрасывая хвостик, прислонилась к шершавому камню. Жара окружила низкую черную тень, будто села в засаде, не решаясь переступить четкую границу.

— Хорошо. Ты мой. Заботишься, как папа. Хотя… Мне откуда знать, я его и не видела никогда. Мама ему даже не сказала, что я рожусь.

— А имя есть у него?

Инга пожала плечами. Подобрала ноги, и, набрав песка, стала сыпать его тонкой струйкой. Песок в песок.

— Я Инга Михайловна Михайлова.