Елена Блонди - Инга. Мир

— Да и ради Бога, — согласилась Инга, тут же сердясь на пристальный сочувственный взгляд, — ты чего меня оплакиваешь? Я врать не могу, если сказала — мне все равно, значит, так и есть.

— Да! Но что-то ж тебя бесит, а? Инкин, бесит?

Инга, вздыхая, повела руками в горячем воздухе. Пошевелила пальцами.

— Бесит. Глобально. Что не стал художником. Что старый уже козел, а носится за девчонками моложе моего Олеги! Фу. Противно. Прикинь, а вдруг он — отец?

— Ну, дорогая моя. У моей Ташки тоже не папаша, а уебище, так что теперь, усраться и не жить? — мудро отозвалась Виола. И захохотала, вытирая глаз пальцем:

— Ташка-то учудила чего. Приехали, она в ужасе на всю нашу кодлу посмотрела и говорит, мам, ты чего, я тут ни на день не останусь. И сбежала в город, сняла там комнатку в отельчике, теперь одна королюет. А Лиля прям в гневе была, как же так, вы мне место заняли, я отказала претенденткам! Лиля у нас администратор. Ну, я ж мать, я ей вежливо так рассказала, что у нас свобода самовыражения и прочего. Так что, Инкин, одно место там вакантное. Может, хочешь? Петруша тебя по старой памяти льготно оформит.

— Ага, как инвалида или работника милиции…

— Чего? Нет, ты ж не инвалид. Ну, я шучу, не нужно тебе туда соваться.

— Я тоже шучу, — успокоила ее Инга.

В самое пекло Инга валялась в палатке, радуясь, что ее закрывает тень от низкого разлапистого абрикоса. Слушала, как вернувшиеся из города мальчики переговариваются о чем-то, сперва громко, со смехом и подначками, после все тише. И наконец, остался в просторном дворе только дальний шум пляжа, изредка перекрываемый громыханиями Гордея, который неутомимо возился за домом. Они спят, подумала Инга, тоже закрывая глаза и с удовольствием чувствуя, как ветерок трогает босые ступни у распахнутого входа. Олега притащил ей купленный маленький штативчик, смешную треножку высотой в локоть, велел выспаться, потому что вечером все снова двинут на дискотеку, и вдруг получится поснимать, как фаерщики рисуют в темном воздухе свои огненные письмена. Это было интересно, хотя Инга и предупредила сына, кто знает, получится ли. Но попробовать хотелось. Конечно, там толпа народу с огромными фотокамерами, вынимают из сумок съемные объективы. Но Инга не первый день просматривала в сети, что у кого получается и давно уже знала — не все зависит от цены навороченного фотоаппарата.

А еще ей нравилось то, как сильно и резко отделены южные морские дни от горячих черных ночей. Как сегодня, думала, уплывая в сон, снимала Гордея, и было так — чернота, отсеченная от нестерпимого белого блеска. Так и вечером, совершенно черным, расцвеченным по жаре яркими пятнами электричества, все будет совершенно не так, как днем, где небо выгорело от зноя, вода сверкает, и песок похож на смолотую в мелкое зерно слюду.

На следующий день Инга на пляж не пошла. Помогала Гордею готовить еду, помалкивала, и он тоже молчал, изредка взглядывая на нее. Дождалась, когда мальчики, перекрикиваясь, уйдут купаться. И вышла, в шортах, рубашке с кучей карманов и плотно надетой на голову бейсболке. Укладывая в сумку фотоаппарат, повесила ее на плечо, сказала Гордею:

— Пройдусь. Так. Везде. Посмотрю просто.

Тот кивнул. Потянувшись к облезлому шкафу, что подпирал стену под навесом, открыл дверцу и вытащил большое зеленое яблоко, катнул по столу к Инге.

— То лучше воды. Если пить схочешь.

Она, улыбаясь, приняла в руку прохладную глянцевую тяжесть, тоже спрятала в сумку.

— Спасибо.

Уходя, поправила туго подколотые волосы, чтоб черные прядки не вылезали из-под низко надвинутой бейсболки. Нацепила на нос утащенные у Олеги темные очки, спортивные, фирмы Оукли, со стеклами, вытянутыми к вискам, меняющими лицо до неузнаваемости. Закрывая калитку, стесненно спиной ощущала внимательный взгляд Гордея. Наверное, он понял, что постаралась спрятать себя, под эту выгоревшую мальчиковую кепку, да странные очки. Ну и ладно.

Бухточки Казантипа шли одна за другой, укладываясь неровными подковками, и хорошо просматривались с верхней дороги. Народу наверху почти не было, уж очень палило солнце, а спрятаться негде. И Инга медленно шла, распугивая серых, трещащих крыльями кобылок и трогая рукой тонкие ветки дерезы, что качались на обочинах.

Первая бухта пуста и неудобна. Во второй — парочка рыбаков торчат на окраинных скалах, а в центре шумный пикник с белой скатертью и орущими детишками в панамках.

К третьей не спуститься, небольшая каменная осыпь перекрыла тропу. Но все же, Инга присмотрелась сверху, щуря глаза, в ней кто-то есть. Ага, это йоги. Коричневые тела застыли в странных позах на песке. И ходит между ними очередной учитель, помавая руками, рассказывая что-то отсюда неслышное.

Она прошла дальше и, выбрав на обочине пригорок, села, вынула яблоко и задумчиво обкусала прохладный край. Недоеденную половинку спрятала в сумку. И отправилась дальше, загадывая, если в четвертой бухте не найдет Петра сотоварищи, то плюнет и вернется обратно. Ей хотелось себя обругать, чего вообще поперлась, в такую жару, но не стала, уж очень это было по-детски. Долгие прогулки в одиночестве, те самые, что в Керчи помогли выбраться из давних, перевернувших жизнь событий, научили ее прислушиваться к себе. И вольная работа, которую она могла делать, когда хотела, а не как сказала Виолка «с восьми до пяти», тоже изменила ее. Инга этим изменениям не мешала. Возможно, именно следование несложным желаниям души делает меня такой. И разве я такая не нравлюсь себе? Часто довольно малого — просто не мешать себе жить.

Потому она дошла до поворота дороги, с которого открывалась внутренность четвертой бухточки. И кивнула, ступая за кусты дерезы. Два десятка женщин да слабосильные конторские мужчины, дальше они и не дошли бы. Вон, сидят пешками на раскаленном песке. И Петр, в коротких белых штанах, стоит в мелкой воде, воздевая руки. Вещает что-то.

Тропка вниз была крутой и очень извилистой, так что Инга не стала отвлекаться на глубокомысленные вопросы, что же она тут делает, и чего ей от Петра и «его кодлы» надо. Просто сосредоточилась и осторожно стала спускаться, следя, чтоб ее прикрывали густые ветки кустов. Над бухтой склон ниспадал террасами, заросшими сухой травой, и кое-где из нее торчали серые клыки скал. У одной такой скалы Инга сошла с тропы и, пригибаясь, спряталась. Отдышалась, прислушиваясь. Но шум моторок, ветер, шелест травы заглушали нижние голоса. И она выглянула, ступая по сухой траве в обход высокого камня.

Дернулась обратно. Он смотрел снизу прямо на нее, в глаза, спрятанные черными стеклами под тенью длинного козырька. А женщины, вставая, шли в воду, разводя руки и запрокидывая к солнцу покрасневшие лица.