Елена Блонди - Инга. Мир

— Инга… Михална. Тут еще места написаны. Видите?

— Какие места?

Палец коснулся подписи к смешной каменной овечке с курчавыми спиралями шерсти.

— Солнечная долина. А тут, лягушка эта, классная, кстати, она в Партените.

— Да. Да, Коля, точно! — она обхватила рукой плечи мальчика и поцеловала теплую щеку, — Господи, счастье какое. Спасибо, спасибо тебе, Коленька.

Встала, улыбаясь. Коля поднялся тоже, помявшись, боком вылез из-за стола и медленно пошел к двери. Инга, почти подталкивая, шла следом.

У калитки Коля остановился.

— А я в рейс ухожу, в первый. В Индийский океан пойдем. Сан Саныч мне характеристику писал.

— Замечательно! — восхитилась Инга, прикидывая, надо переписать все города и поселки с фотографий, и что там поближе, чтоб через пару дней…

— А пойдемте купаться, Инга… Михална?

— Что? — она удивленно посмотрела на серьезное скуластое лицо под жесткими прямыми волосами, и невысокую крепкую фигуру.

— Я вас люблю, — печально добавил Коля, — давно уже. Два уже года.

— Коленька… да ты что говоришь такое? У тебя же, я знаю, девочка, в городе.

Коля повел плечом, посмотрел в сторону моря. Ответил неохотно:

— Ну, девочка. То просто так. А люблю вот вас.

— Ты мой хороший. Спасибо тебе. Прости, что я тебя, ночью. Мне, правда, это очень важно, очень!

— Та вижу. Вы его любите, да? Который с лягушками.

— Да, Коленька. Извини.

Мальчик подумал немного. Вздохнул, снова приглаживая волосы.

— Ладно. А если б не любили вот. Скажите. Могли бы? Ну, с пацаном? Если любовь?

Узкие глаза пристально смотрели с широкого татарского лица.

— Если любовь, — медленно ответила Инга, мгновенно падая в прошлое, прямо тут, стоя у решетчатой калитки, на границе большого мира и маленького двора, в котором три дерева, цветы и кошка с котятами, — если любовь, да. Могла бы. Ты иди, Коля, спасибо тебе.

Утро пылало вовсю, сверху слышались голоса Вивы и Саныча, а с шоссе — шум автомобилей и за ним дальше — смех и крики купальщиков. Инга закрыла ноут и свалилась на постель, жмурясь от боли в усталых глазах.

Засыпала, разговаривая со смешными зверями, вырезанными из теплого камня — точно и бережно. И снова повторяя слова из письма, отправленного хозяину маленького несуществующего уже сайта, слова благодарности и просьбы о помощи. Вдруг он знает, где сейчас мастер.

Она спала, а на другом краю Крыма, дальше, чем нарядные кукольные поселки Южного берега, дальше большой Ялты и сверкающего Севастополя, за длинными пляжами Евпаторийского побережья, там, где у цепочки соленых озер стояла на горизонте огромная тарелка-антенна, делая пейзаж похожим на картинку из фантастического романа, в маленьком номере огромного санатория, полного утреннего народа, проснулся Серега Горчик. Закидывая за голову темные от загара руки, смотрел в потолок, белый, с круглым плафоном.

С работой неожиданно и сильно повезло. Еще весной он пытался договориться с директором санатория, сделал пачку эскизов, все вымерял и сам выбрал в отвале старого карьера десяток каменных глыб. Но тот, хватаясь за лысину, долго скрипуче жаловался на нехватку денег и риски (неизвестно, Иваныч, может, вообще с сумой скитаться пойду), и решили все отложить на осень. Горчик и забыл, таких отложенных работ в каждом сезоне набиралось по несколько, но когда заканчивал солнечные часы в азовском поселке, директор, со странным именем Гранит Кирсанович, внезапно позвонил и потребовал — срочно, пока есть маза деньгу провести, давай сюда, Иваныч, ваяй своего дракона! И вот вместо тихого поселка — шумная линия санаторного побережья, вместо мелкой азовской воды — соленая до пудры на губах черноморская. И вместо тихих ужинов под виноградной беседкой — жужжащая столовка с тремя потоками отдыхающих, красных, шумных и деловито-довольных.

Он просыпался, думая о камнях, что ждали его на площади, окруженной белыми многоэтажными корпусами. Больше десятка глыб, неровных и ноздреватых, каждую выбрал сам. Лежат изогнутой змеей, от средних к великанским и дальше, все меньше и меньше. Смыкаются краями. Это будет дракон, морской, сделанный грубо и точно, от камня к камню. От кончика хвоста, к мощной спине, и лежащей шее, увенчанной головой с внимательными глазами. А вокруг, почти взбираясь на спину и лапы, пусть растут травы и цветы. Будто он вынырнул, вылез на берег и лег, уложив старую морду на сочные травы. Лежит, смотрит.

Думать дракона было прекрасно. Коты и овечки это хорошо, и Горчику нравилось, как те отражаются в глазах женщин и их детей. Но дракон, он такой огромный. Такой — с размахом. Наконец, пришло твое время, Сережа Бибиси, сделать что-то большое. Потому и директор нашел тебя сам, вызвал, деловито крича в трубку.

Он сел, откидывая простыню. По коридору прошлепали быстрые шаги, кто-то постукал в дверь.

— Сергей Иваныч, — пропел женский голос, — белье меняю, вам надо ли?

— Спасибо, — он помедлил, но так и не вспомнил имя, чертыхнулся про себя, — спасибо, так третий день всего, успеется.

Шаги унеслись навстречу смеху и выкрикам.

В маленьком санузле он умылся, привычно невнимательно глядя на худое смуглое лицо под светлыми волосами. Потер щеку и решил — бриться завтра, обойдемся. Сегодня нужно думать дракона уже вплотную.

Влез в истрепанные рабочие шорты, надел рубашку с карманами, в один застегнул мобильник.

Выходя, закрыл маленький номер, в котором — кровать, широкий подоконник, столик с табуреткой, и вешалка. Идя по блестящему коридору, решил, сперва нужно поехать, к Гордею, в Мысовое. Встретиться с Ингой, той, что на скале. И сказать ей, через пару месяцев совершится дракон, первая серьезная, совсем настоящая большая работа мастера Сергея Бибиси. И это — последняя отсрочка, сделает и найдет ее, настоящую Ингу, свою сердечную цацу.

А там, пусть уже будет, как будет.

Небольшая долина меж двух огромных обрывов была перламутрово-серой от зарослей дикого лоха, уютной, совершенно прекрасной и неимоверно замусоренной. Когда-то в нее спускалась грунтовая дорога, отходя от той, что петляла по верхней степи. Но оползень дорогу съел, смял наезженные машинами колеи, и теперь вниз спускались несколько тропинок, мелькали среди черных кривых стволов, ныряли в густые заросли дикого боярышника и исчезали в светлом песке, укрытом россыпями белых и розовых ракушек. Оползень уничтожил не только дорогу. Лет двадцать назад какой-то предприниматель выстроил на краю долинки, у пологого травяного склона десяток кокетливых домиков-близнецов, опоясанных легкими верандами. Теперь они, как детские разбросанные игрушки, стояли, покосившись, растеряв перильца и торча кривыми бетонными углами.

Больше в долинке никто ничего не строил, но любителям дикого отдыха она нравилась, песок на пляже был хороший, крупный и ровный, дно под зеленоватой водой гладкое, а по краям, у обрывов, лежали подводные камни, заросшие черными мидиями.