Елена Блонди - Инга. Мир

— Ох… — Инга вывернулась и нырнула, сильно работая уставшими ногами. Гребла вниз, пока не заныли уши, и не забилось испуганно сердце. Разворачиваясь в смутной толще воды, на миг потеряла верх и низ, испугалась еще сильнее и вырвалась, наконец, из вдруг вязкой воды, хватая ртом воздух.

Обратно плыла медленно, экономила силы. Отдыхала, ложась на спину и пошевеливая ногами, чтоб не окунаться с головой.

Качаясь, вышла на мелководье, побрела на сухой песок, загребая его дрожащими ногами. Свалилась, прижимаясь мокрым купальником к сыпучему теплу и раскидывая руки. Рядом с Сережей, который сидел, свесив руки между колен, обтянутых старыми джинсами.

— А вытаскивать не поплыл, — упрекнула угрюмо.

— Выплыла же? — он не двигался, а она уже напряглась, готовая отбить руку, если вдруг, к ней.

— Добрый какой, — усмехнулась, опираясь на локти, — а чего вообще пришел? Я ж сказала — про глаза.

— Да царапай уже, — смирился Горчик.

— А работать? Ты мне еще должен. За билет автобусный. И… и за суп, — последнее слово смялось в горестном злом рыдании.

— Я наощупь. Был слепой музыкант, да? Я буду — слепой резчик.

— Дурак ты, Сережа.

Пляж был почти пустой, и такой прекрасный, блестел белым песком, топорщился яркими зонтиками и от них ложились прозрачные цветные тени. Мечтала, бегать будем, смеяться. Как два идиота, горько подумала Инга. А из окна, получается, будет смотреть эта Наташа.

— Что нам делать, Серый? Что?

— Жить, ляля моя.

— Как?

Он пожал плечами. Протянул руку и бережно тронул мокрые волосы, стряхивая налипший песок.

— Как сумеем. Не было тебя, понимаешь? Двадцать лет, Михайлова. Не пять лет. Двадцать.

Она села, отталкивая его руку.

— А кто виноват? Кто? Я что ли? Ты сам! Сбежал вот. Ты…

И замолчала, понимая, что наговорит злых нелепиц, которые ничего не поправят.

— Пока ты плавала. Тебе тут звонили, — сказал Горчик странным голосом, — нет, не Вива. И не Олега.

— А где? Мобила моя где? — Инга растерялась, перебирая, а кто мог звонить, — наверное, из техподержки нашей. Что сказали?

— Это был мужчина. Определился как Норушка. Я думал, женское имя. Ну и…

Серега усмехнулся, растягивая губы. Сжал кулаки, возя ими по песку.

— Ничего не успел, а он падла, уже мне в ухо, Инночка, танцуй, еду. Едет он!

— Вот же козел, — с отчаянием сказала Инга, — едет он.

И замолчала, ожидая таких же язвительных и злых упреков, прямых вопросов, требующих немедленного ответа. А Горчик вместо этого свалился рядом, спиной на песок и, глядя снизу на ее подбородок и профиль, сказал другое:

— Ты меня прости, ляля моя.

— За что?

— Так. За все.

Инга наклонилась над грустным спокойным лицом. Лежал, как когда-то на траве, что росла на обрыве над скалами. И запрокинутое узкое лицо стало таким же, совсем мальчишеским. Только покой на нем был другим, но он был все же. Она ничего не смогла выбросить из головы. Фигура и взгляд рыжеволосой Наташи, ее загорелые ноги под белыми полами халатика. Но поцеловать его очень хотелось, просто до крика.

«Когда-то мы были детьми и потому — мудрыми.»

Она поцеловала его. Очень нежно. И легла рядом, будто весь пляж им — постель.

— А еще дураками друг друга. Обзывали. Вот же дураки.

— Угу, — согласился Горчик, — были умные да. Дураки мы сейчас.

— Серый. А ты был женат? Извини, я сейчас еще поругаюсь немножко, и потом скажешь, ладно? Скотина ты Горчик! Какой же кретин, идиот, ну распоследний! Почему, когда вернулся, не приехал сразу же? Ко мне? Пять, пять! Было б нам не двадцать, а пять лет всего врозь!

— Ты все?

— Да, — она снова заплакала, глядя в небо и сдерживаясь, чтоб не шмыгать носом, а то вдруг скажет важное, а она раззява пропустит.

— Я приезжал. Видел тебя, с мужем. И Олегой.

Инге показалось, небо ахнуло, падая вниз, и сейчас придавит ее, не давая вдохнуть.

— Ты что? Сядь. Инга?

Он обхватил дрожащие плечи.

— Я все равно не пришел бы, к тебе! Приехал увидеть. И все! Потому что… да ты не понимаешь. И не надо! Ясно тебе?

— Мне больно.

Он отпустил ее плечи. Сказал быстро:

— Мне работать надо. Ты пойдешь, со мной?

— Ты расскажешь мне?

— Да.

— Все расскажешь?

— Нет.

Смотреть, как он уходит, было больно, шея ныла, он сперва вырос, быстро поднявшись, а после пошел к аллее, тоже очень быстро. И она поднялась, побежала следом, хватая за руку.

— Я приду. Я похожу там, где нет людей. И приду. Скоро.

И тоже ушла, исчезая в узком проходе между кокетливыми домиками с кружевными балкончиками.

Ночью он сказал, обнимая ее и укладывая к себе на грудь, так что волосы накрыли ему лицо:

— Хочешь, уедем. Я брошу. Найду еще работу.

Она молчала, прижимаясь щекой к его щеке. Уехать бы совершенно, туда, где все новое. Где нет Наташ и дурацкого аспиранта Коли Норушки, который бегал к ней от жены, когда приезжала на сессии в Харьков. А после вдруг объявился, звонил, наверное, года два, такой методичный Норушка. Изводил ее и Виву, пока, наконец, не нарвался на Олегу, и они поговорили… И вот вынырнул из небытия в самый неподходящий момент. Или — самый подходящий?…Уехать туда, где нет, и не было Костика Дефицита, Лизаветы с визиточками. И вообще, там, в этом месте все бы начать с их семнадцати лет.

«Чтоб снова падал со скалы Ромалэ… а ты ехала с Мишкой, мучаясь перед брезгливо-усталым ментом… а еще там — Вива без Саныча. И нет возлюбленного Оума, сына двух отцов с отчеством прадеда. А старый Гордей? И…»

— Нет, Серый мой. Нам нужно вытянуть. Только давай вместе, ладно? Я одна не сумею.

— Я знаю, — вдруг сказал Серега, — есть способ, справиться. Нужно срочно прожить вместе пять, лучше десять лет, только мы, и никаких мужиков и баб. Вот ни-ка-ких. Тогда станет полегче.

— Угу. А уж через тридцать лет, или сорок, а если еще и память начнем терять от старости, вообще наступит нам счастье.

— Ты, Михайлова, страшная язва, оказывается. И никакого чувства юмора.

— Это и есть мое чувство юмора. Некоторые глупые Горчики его просто не понимают.

Он дышал, поднимая ее грудь вдохами, черные волосы щекотали его щеку и лоб.

— Я рассказала тебе, — напомнила Инга, — про, как бы это… мы не были расписаны, так что — сожительство. Кошмарно звучит. И ты обещал. Как был женат. Расскажешь?

Подумала испуганно, а ведь еще дети. У него могут быть дети, и это как раз нестрашно, ну, дети. Он вполне взрослый и бабы были… черт и черт! Были у Горчика бабы.

— Ты опять? Цаца моя. Ты что там дышишь так? Я расскажу. Сейчас?

Она кивнула, замирая, чтоб слышать все.

За открытым окном шелестели подсохшие листья, вдалеке медленно ухала маленькая сова, небольшим ночным голосом. И больше ничего, никаких звуков. Сережа стал говорить — чужим, напряженным голосом. Она испугалась этого голоса, и только тут поняла, как тяжело ему уходить в прошлое, заново проживать что-то, о чем она еще не знает. Можно попросить его остановиться, не говорить, и тогда ей тоже не надо будет мучиться. Пожалела себя, Михайлова, испугалась, подумала ватно. Легла рядом, беря его руку. И глядя в белый высокий потолок, стала слушать.