Герман Вук - Внутри, вовне

— В синагогу мчится пулей Срулик, Срулик, Срулик, Срулик!

Ребята сразу же взяли меня в кольцо, как мы обычно делали, когда дразнили какую-нибудь девчонку, и все подхватили песенку, смеясь и гримасничая. Незнакомые парни с чулками остановились и стали молча наблюдать. Я больше не был уверен, кто для меня опаснее: мои же товарищи, которые вдруг ни с того ни с сего накинулись на меня и стали дразнить Сруликом, или большие парни, которые лишь молча смотрели издали. Инстинкт подсказал мне, что делать. В окружившем меня кольце был Говард Рубин, и когда он оказался напротив меня, я издал громкий вопль и бросился на него. Он отшатнулся, и я выскочил из кольца и бросился в проход, ведший на задний двор.

— Держи его! — закричал у меня за спиной Поль. — Все за Сруликом!

Задний двор, окруженный со всех сторон стенами домов, был уставлен шестами, к которым прикрепляли бельевые веревки. Мы тут годами играли в прятки, и этот район боевых действий я хорошо знал.

— Сру-лик! Сру-лик!

Крики гулко отдавались во дворе. Выглянув из своего укрытия между мусорными баками, я увидел, что к Полю и его команде присоединились большие парни, которые размахивали чулками с мукой и весело скандировали:

— Сру-лик! Сру-лик!

Это был тот же ритм, в котором я слышал на пляже в Орчард-Бич слова:

— Жи-ды! Жи-ды!

Из этого двора через проход, предназначенный для дворника, был выход на Хоу-авеню, и через этот выход я собирался незаметно улизнуть. Обычно все такие проходы по вечерам запирались на навесные замки, но я обнаружил, что, если вынуть из скобы разболтавшиеся шурупы, калитку в проходе можно было легко открыть. Мне много раз удавалось удрать из двора через этот проход, когда мы тут играли в прятки. И вот теперь я выскочил из своего укромного убежища и метнулся к проходу через открытое пространство, освещенное луной. Кто-то крикнул:

— Вот он!

Но я уже снова был в тени. Я юркнул в проход, взбежал по ступенькам и трясущимися руками стал вынимать шурупы. Сзади я слышал приближавшиеся голоса:

— Он сюда вошел, я видел… Да нет, дурак, вот сюда… Он должен быть здесь… Срулик, Срулик! Где ты?

Дверь приоткрылась. Спасен! Я нажал на нее плечом. Она приоткрылась еще чуть-чуть и дальше не поддавалась, послышался скрежещущий звук. И только тогда я увидел, что ее удерживает новый навесной замок на цепи.

— Сру-у-улик!

— Эй, ребята, вот он! — это был голос Поля Франкенталя. В темном проходе — яркая вспышка света. Крики, гвалт. Мне в лицо ударяет вспышка карманного фонаря.

— Это он? — спрашивает незнакомый голос.

— Да, ребята, это он, это Срулик, — отвечает голос Поля Франкенталя.

В свете фонаря на меня надвигается тень Франкенталя, раскручивающего в руке чулок.

— Поль, в чем дело? За что? Что я тебе сделал?

— Ну, много чего сделал!

Я делаю рывок — мимо Поля, прямо на свет карманного фонаря. Фонарь падает. Звон разбитого стекла. Тьма, хоть глаз выколи. Крики, толкотня. Я протискиваюсь сквозь толпу и пытаюсь сделать рывок назад, во двор, но на меня накидываются — прежде других Поль Франкенталь, его голос перекрывает все другие голоса:

— Сру-лик! Сру-лик!

Он ударяет меня чулком по щеке. Звон в ушах. Поль Франкенталь:

— День Всех Святых!

Другой удар чулком. Еще один, еще, еще.

— День Всех Святых! — удар.

— День Всех Святых! — удар.

— День Всех Святых! — удар.

Я падаю.

Сыплются удары, спину и рукава полосуют куски мела; крики, смешки. Я лежу лицом вниз, пытаясь защитить руками голову от опускающихся чулок, кашляю в задыхаюсь в мучном облаке.

— День Всех Святых! День Всех Святых!

Голоса начинают затихать, я слышу удаляющиеся смешки и голоса, распевающие, как поют марширующие солдаты:

— В синагогу мчится пулей Срулик, Срулик, Срулик, Срулик!

Таково было мое прощание с Олдэс-стрит. Вскоре после этого у нас поселилась Бобэ, и нам пришлось переехать.

Олдэс-стрит, Олдэс-стрит!

Нет, не так следовало бы мне попрощаться с этим местом — не в худший из моих дней, проведенных на этой улице, — в день, когда опустился занавес над моим детством. Так что позвольте мне сказать об Олдэс-стрит и что-то хорошее. Я уже не могу туда вернуться. Олдэс-стрит больше не существует, хотя таблички с названием улицы там все еще висят, а остовы многоквартирных домов стоят, как стояли. Да и кому когда удавалось вернуться в свое детство и увидеть его теми же глазами? Я прощаюсь с Олдэс-стрит, в последний раз я пишу эти слова. Так пусть это будут слова любви, потому что я любил Олдэс-стрит.

Когда я думаю об Олдэс-стрит, прежде всего мне вспоминаются зимние сумерки и продавцы горячего сладкого картофеля, которые двигались сквозь снегопад, толкая перед собою тачки, на которых мерцали жаровни с древесным углем. Порция печеного картофеля стоила один-два цента. Лоточник вынимал совок картофеля, взметая в воздух огненные искры, и насыпал картофель в бумажный кулек, приятно согревавший руки. Я не очень любил сладкий картофель. Мне было больше по душе, когда появлялся продавец яблочного мусса, кативший тележку со стеклянными стенками, или, еще того лучше, продавец шарлоток. Это нечто такое, чем я уже не смогу насладиться снова, подобно тому как я не смогу снова насладиться первым поцелуем Бобби Уэбб, — вкус шарлотки на Олдэс-стрит, вкус яблок, запеченных в сухарях и увенчанных спиральными кругами восхитительных взбитых сливок. Но шарлотка стоила целых пять центов. Может быть, в этом было преимущество продавца сладкого картофеля: уж цент-то у меня обычно был, и сладкий картофель мне был всегда по карману.

Но дело было не только в этом. Горячий сладкий картофель означал тепло в стужу, огоньки в темноте, искры, взлетавшие к луне посреди сумрачных, тесно сгрудившихся домов. Картофель согревал руки, озябшие от долгого бросания снежков. Конечно, сладкий картофель — это вам не шарлотка, но все же он был теплый, и его было приятно глотать. Если шарлотка — это поэзия, то сладкий картофель — это юридический документ. А, к черту метафоры! Просто представьте себе торговца сладким картофелем, каким я его себе представляю: тачка с мерцающими жаровнями в студеных декабрьских сумерках среди падающего снега — это самое яркое воспоминание, которое у меня осталось об Олдэс-стрит.

Ладно, стоит ли говорить еще и о душистых летних фруктах, развозимых на конных тележках, об огромных аппетитных кусках масла, которые бакалейщик выковыривал из объемистой бочки, и о сотнях других картин и запахов, которые я себе представляю, когда вспоминаю об Олдэс-стрит. Питер Куот небось сумел бы написать очень смешную главу о том, как мальчишки обнаружили дырочку в стенке женского туалета в школе № 75 и подглядывали туда, пока эту дырку не нашли и не заделали. Но стоит ли форсировать голос? Стоит ли заниматься подражательством? Я заношу на бумагу свои мысли в том виде, в каком они ко мне приходят. Понятия не имею, «литература» ли это. Да мне и наплевать на это. Я уже вам о многом рассказал — о Южном бульваре, где были большие магазины и кинотеатры, о доме с призраками, о продавце сладкого картофеля и о мальчишках с нашей улицы. Да, Внешний мир был грубее и суровее, чем Внутренний. Да, на улице меня никогда так не ласкали и не баловали, и там мне никогда не было так хорошо, как в стенах квартиры 5-Б. Но и на Олдэс-стрит у меня было свое законное место, свое положение в обществе, свой ранг и свой руководитель. На Олдэс-стрит я был дома, чего потом уже нигде ни разу не было. И в тот вечер, в канун Дня Всех Святых, когда Олдэс-стрит ополчилась на меня и я был отправлен в изгнание, в котором я нахожусь по сей день, кончилось мое детство.