Герман Вук - Внутри, вовне

Поль Франкенталь тускнеет в памяти после того вечера, когда меня дразнили «Сруликом». Вообще-то, по правде говоря, он и потом много лет меня преследовал, и он еще появится в моем повествовании. Но сейчас в Белом доме опять стоит дым коромыслом, мне, того и гляди, придется прерваться, и кто знает, когда я потом снова смогу вернуться к своему рассказу. Так что не удивляйтесь, если я в следующей части понесусь галопом по Европам: вы знаете почему. До сих пор я описывал в основном то, что было Вовне, — то есть Олдэс-стрит моего детства. Теперь необходимо сказать несколько слов и о том, что, одновременно с событиями на Олдэс-стрит, происходило Внутри. Когда я вспоминаю об этой стороне своей жизни, она представляется мне как бы происходившей в каком-то другом измерении.

Мы начнем с рассказа о том, как, когда мне было шесть лет, на меня буквально с неба свалилась полдолларовая монета. Она упала на открытую книгу, когда я сел со старым мистером Горовицем изучать Тору.

— «В… начале… — с трудом переводил я, — сотворил… Бог… небо».

Бах, дзинь! Большая серебряная монета ударилась о страницу книги, упала с нее и покатилась по полу. Я кинулся на монету как кошка. И откуда ни возьмись, за стулом учителя появился папа.

— Это ангел бросил монету с неба, — сказал он, мягко улыбаясь. — Возьми ее, сохрани и учись усерднее.

И он отправился в прачечную «Голубая мечта».

Поверил ли я, что монету действительно бросил ангел? Трудно сказать: ведь мне было всего шесть лет. Я положил полдоллара в карман, не задавая лишних вопросов, и, вдохновленный, продолжал переводить ивритский текст. Таков старинный еврейский обычай: когда мальчик впервые садится за изучение Торы, с неба падает монета. Еще более древний обычай — появление капли меда на странице Торы; эту каплю ребенок должен слизнуть. В сущности, смысл обоих обычаев один и тот же, но в «а голдене медине» деньги начисто вытеснили мед.

Но не кажется ли вам, что бросать сверху монету — это значит играть на детском легковерии? Да, конечно; это, по-моему, еврейский вариант идеи Деда Мороза. Когда я, в первом классе школы, услышал, что накануне Рождества дети вешают чулки, в которые Дед Мороз ночью кладет подарки, я не мог дождаться Сочельника, чтобы поскорее попробовать самому, хотя папа ласково посоветовал мне не беспокоиться. На следующее утро я ощупал чулок и почувствовал, что в нем действительно что-то лежит. Это была записка: «Дорогой Дэви, ты большой простофиля, если веришь в Деда Мороза».

Догадайтесь, чей это был почерк. Мама никогда не отличалась чрезмерной деликатностью. Один из примеров тому — случившееся примерно в то же время происшествие с оконной шторой. Произошло это в синагоге на Келли-стрит, накануне праздника Симхас-Тора, что значит «Радость Закона».

Это был наш самый веселый религиозный праздник. Таким он остается и до сих пор у всех верующих евреев. В этот день мужчины, со свитками Торы в руках, семь раз обходили вокруг синагоги, танцуя и распевая молитвы, а мы, дети, замыкали процессию, размахивая бумажными флажками. На острия древков, к которым прикреплялись флажки, насаживались яблоки, а в них вставлялись горящие свечи. Куда только смотрела пожарная охрана! Ведь в синагоге на Келли-стрит все было деревянное, а дети то и дело роняли горящие свечи куда попало. «Бог хранит простодушных», — говорит псалмопевец. И в нашей маленькой синагоге так ни разу и не случилось пожара. Может быть, синагогу на Келли-стрит хранил дух Шолом-Алейхема, скончавшегося в 1916 году в соседнем доме.

Мне очень нравилось маршировать вокруг синагоги с флагом, яблоком и зажженной свечой. Само собой, мне очень хотелось нести свиток Торы — в чехле, расшитом блестками и украшенном красивой бахромой, — а если уж не свиток Торы, то хотя бы один из небольших зачехленных свитков, которые носили мальчики, доросшие до «бар-мицвы», — свитков с текстами Исайи, Иеремии и других книг пророков. Но я понимал, что мне, в мои-то шесть лет, это не положено. У мамы, однако же, возникла великолепная идея. В синагоге был свиток с книгой одного из пророков, для которой никто из прихожан еще пока не расщедрился на чехол. Длинный, тонкий свиток голого пергамента был всем хорошо виден, когда открывали Святой Ковчег. И вот мама пришла из женской части синагоги и спросила папу, почему бы Исроэлке не поносить эту штуку вокруг синагоги. Это ведь тоже священный текст, не так ли? И папа достал голый пергаментный свиток.

— Вот, — сказал он, вручая его мне без большого воодушевления, — хочешь это нести?

— Это? — воскликнул я. — Но ведь это же бумажная штора!

— Нет, нет! — папа через плечо оглянулся на маму, которая уже вернулась в женскую часть синагоги и оттуда кивала и радостно улыбалась. — Бери, Исроэлке! Это ничуть не хуже Торы.

Он был мой отец, так что я ему поверил. Я пристроился сразу за последним из старших мальчиков, несшим какой-то свиток в чехле, впереди всех маленьких мальчиков с флагами. Процессия с пением тронулась. Позади меня чей-то тоненький голосок произнес — не издеваясь, а просто любопытствуя:

— Эй, Дэви, что ты делаешь с этой шторой?

Я ответил, оглянувшись через плечо:

— И вовсе это не штора!

— О!

Синагога в праздник Симхас-Тора обычно так полна, что яблоку негде упасть. Прихожане заполняют все проходы, и матери поднимают своих малышей над головой, и все они целуют свитки, когда их проносят мимо.

— Мама, — пропищал один такой малыш, — штору мне тоже целовать?

— Конечно, нет, — сказала его мама, изумленно глядя на чокнутого карапуза, шествующего с этим дурацким предметом.

— Это не штора, — сказал я. — Это ничуть не хуже Торы.

— Иди, иди, — отозвалась мамаша, а затем снова обратилась к своему малышу: — Не обращай внимания на штору.

Так это и продолжалось. Одни потешались, другие спрашивали, третьи перешептывались, четвертые удивленно качали головой, но по всему пути процессии всем было ясно одно — что я несу бумажную штору. Скоро я только о том и думал, как бы избавиться от этой штуки, — но что я мог поделать? Я не мог бросить ее на землю — ведь это как-никак была святая реликвия; но выглядела она настолько по-иди-отски, что взять ее у меня никто из детей не хотел. Несколько раз я пытался ее отдать, но все только отшатывались.

Но даже когда шествие окончилось, я все еще вынужден был танцевать, и танцевать, и танцевать с этим проклятым свитком, вызывая смешки, сочувственные замечания и изумленные взгляды.

— Этот шкет рехнулся, что ли? Что он делает с этой шторой?

Но в женской части синагоги мама непрерывно хлопала в ладоши и гордо взирала на меня, как бы возглашая: «Посмотрите на моего Дэви! Ему всего шесть лет, а он уже со свитком!» Только она одна из всей синагоги не видела, что, как клоун, у которого разрывается сердце, я танцую пред Господом со шторой в руках.