Герман Вук - Внутри, вовне

Поэтому все эти мамины разговоры о том, чтобы послать меня на лето в лагерь «Орлиное крыло», меня насторожили. Мне нравилось проводить лето на фейдеровской ферме, и я считал, что от добра добра не ищут. Но, когда я заканчивал домашнюю работу по арифметике, раздался звонок и пришел мистер Уинстон.

Пока я наскоро решал последний пример, я слышал, как он беседует с мамой. Это уже само по себе было странно — слышать голос мистера Уинстона у нас в квартире. Еще страннее, когда я вошел в гостиную, было то, как выглядела мама. Когда я перед этим видел ее за ужином, она была в старом домашнем платье и в фартуке. Теперь она совершенно преобразилась: на ней было лиловое платье, которое она обычно приберегала для свадеб и «бар-мицв», — в нем она выглядела гораздо стройнее, — и волосы у нее были уложены, как в шабесный вечер, а в ушах красовались жемчужные серьги в золотой оправе, привезенные еще из России. Глаза у нее сияли, щеки раскраснелись, и они с мистером Уинстоном над чем-то весело смеялись. Я никогда еще не видел маму такой румяной. От нее исходил чудный аромат, напоминавший запах яблонь на фейдеровской ферме, — сладкий, свежий, очень терпкий. Мама и раньше иногда душилась, но это были совсем новые, не знакомые мне духи. Неужели она их специально купила, чтобы произвести впечатление на моего учителя? Но для чего? Она же знала, что мистер Уинстон и так обо мне очень хорошего мнения.

— Легок на помине! — воскликнула мама. — Вот и он! У тебя небось уши горели. Тут кое-кто как раз тебя похвалил.

— Привет, Дэвид! — «Дуглас Фэрбенкс» улыбнулся и провел пальцем по усам — точно так, как он это делал в кино. Он сел и скрестил ноги в идеально отглаженных брюках — со стрелкой, острой как нож — и в каких-то матерчатых покрышках на ботинках. Чисто, как в кино! Они с мамой сидели рядом на диване, а на низком столике перед ними были разложены брошюры, фотографии и какие-то бумаги.

— Посмотри-ка, — сказала мама. — Это так красиво!

Я повиновался. Лагерь «Орлиное крыло» выглядел на картинках совершенно по-скаутски: дети прыгали в воду с вышки, маршировали цепочкой по лесу, играли в волейбол и ели за длинными столами, или же сидели вокруг костра и жарили сосиски —!!! — или гребли на байдарках, или плели корзины. И повсюду маячили типичные вожатые скаутских отрядов.

— Это что, лагерь для девочек? — спросил я, увидев несколько фотографий, на которых были только девочки.

— О да! — восторженно сказала мама. — Это лагерь «Нокомис». Туда поедет Ли.

— «Нокомис»? Это на иврите?

Мистер Уинстон улыбнулся:

— Нет, Дэвид, это по-индейски. «Прямо с месяца упала к нам прекрасная Нокомис, дочь ночных светил Нокомис». Ты будешь читать Лонгфелло в будущем году. Это писатель, по имени которого названа ваша улица.

— Эти лагеря, конечно, еврейские? — спросила мама слегка недоверчиво.

— Миссис Гудкинд, я же еврей! — сказал, улыбнувшись, мистер Уинстон и провел пальцем по усам.

— Правда? — спросила мама, широко раскрыв глаза. — Никогда бы не подумала.

Меня это тоже удивило. Я был уверен, что все учителя — гои, в том числе и этот обольститель; да в те времена так обычно и было.

— Мой дед был раввин.

— Неужели? Где?

Неопределенно махнув рукой в сторону, по-видимому, Атлантического океана, мистер Уинстон ответил:

— О, в Европе.

Не думаю, что он это выдумал. В те дни часто можно было услышать разговоры о том, что кинозвезды вроде Дугласа Фэрбенкса, Мэри Пикфорд и Рамона Наварро — на самом деле евреи, и их настоящие фамилии — Коган, или Горовиц, или Гольдштейн. В этом смысле, возможно, и мистер Уинстон был еврей. Что же до деда-раввина, то среди американских евреев редко встретишь такого, у которого не было бы деда-раввина в старом галуте. Имеется в виду седобородый джентльмен в ермолке, сурово глядящий со старой фотографии.

Но, как бы то ни было, мама во мгновение ока превратилась в «йохсенте».

— Мой отец был раввин из Воложинской иешивы, это была самая знаменитая иешива во всей Литве. А мой дед был главным раввином в Минске.

— Ну, теперь понятно, в кого Дэвид такой умный! — сказал мистер Уинстон. — И его мама тоже.

Они рассмеялись — и смеялись долго, игриво глядя друг на друга. Мне стало как-то неловко.

— Может быть, Дэвид поможет нам в «Орлином крыле» проводить субботние молитвы? — спросил мистер Уинстон.

— Ой, песчаный пляж! — воскликнул я, разглядывая фотографии.

— Да. У нас там роскошный песчаный пляж, — сказал мистер Уинстон. — Самый лучший!

— Ну, что ты думаешь, Дэви? — сказала мама. — Разве это не выглядит совершенно замечательно?

— Но я там никого не знаю.

— Я возьму тебя в свой отряд, — сказал мистер Уинстон, — и ты там быстро со всеми познакомишься.

— О, Дэвид очень общительный, — сказала мама. — У него быстро появятся товарищи.

Сквозь аромат маминых духов я вдруг учуял запах мазей. Обычно в это время «Бобэ» уже спала; но старушка была очень любопытна, и незнакомый мужской голос ее, по-видимому, разбудил. Она, ковыляя, вошла в гостиную, облаченная в бесформенный коричневый мешок, парик у нее сбился набок, и из-под него выбивались седые волосы. Она замерла на месте и уставилась на мистера Уинстона, который тоже уставился на это неожиданное явление призрака народу.

— Чего хочет этот гой? — спросила «Бобэ» на идише.

Мама бросила опасливый взгляд на мистера Уинстона, однако тот улыбался в блаженном неведении. «Бобэ» с таким же успехом могла задать свой вопрос не на идише, а на суахили.

— Ничего, «Бобэ», ничего, — пробормотала мама, вскакивая. — Этот господин у нас в гостях. Там, в кухне, есть немного чая, и…

— Но чего он хочет? Он из полиции?

— «Бобэ», чтоб ты была здорова! — прошипела мама (есть в идише такие вывернутые наизнанку проклятия). — Он не из полиции, и он не гой, он еврей. Иди попей чаю.

— Еврей? С такими штуками на ногах? Он выглядит как поп.

Понятия не имею, что навело «Бобэ» на эту мысль; наверно, любой необычный предмет одежды она воспринимала как признак священнического облачения. Не отрывая взгляда от мистера Уинстона, она проковыляла к креслу и села.

Молчание. Долгое, густое молчание, пропитанное запахом мазей.

— Это моя свекровь, — сказала мама по-английски.

— Здравствуйте, — вежливо сказал мистер Уинстон.

— Он, наверно, хочет денег, — сказала «Бобэ» на идише. — Дай ему денег, и пусть уходит подобру-поздорову. Вот увидишь. Все они всегда хотят денег. Если тебе нужно, у меня тоже есть кое-что.

— «Бобэ», это учитель Дэвида, — огрызнулась мама. — Я его знаю, он хороший человек.

— Учитель из еврейской школы? С такими штуками на ногах?

Мама сквозь зубы спросила мистера Уинстона, не выпьет ли он чаю. Он сказал, что с удовольствием. Она удалилась в кухню, откуда тут же стали доноситься свидетельства ее ярости; она с грохотом переставляла посуду и захлопывала дверцы шкафчиков. А я тем временем объяснял «Бобэ», что мистер Уинстон — мой учитель из «английской» школы. Это она поняла. Подозрительное выражение исчезло с ее лица, а мистер Уинстон с восхищением отметил, как бегло я говорю на идише.