Герман Вук - Внутри, вовне

Еще одна неожиданность. Никакого песчаного пляжа нет и в помине. Но ведь я же своими глазами видел его на фотографии в брошюре, и сам мистер Уинстон — помните? — сказал нам с мамой: «У нас там роскошный песчаный пляж, самый лучший!». Но здесь нет ни малейшего признака песка. Густые заросли папоротника доходят до самой воды, а гам, от берега, над заиленным мелководьем, протянулись в воду шаткие дощатые мостки.

Голос в мегафон:

— Кто будет последним, тот — паршивая овца в стаде!

На мостках — толпа мальчиков, претендующих на звание паршивой овцы. Один за другим мы прыгаем с мостков в воду. Я прыгаю одним из последних — зажмурившись и затаив дыхание.

Новая неожиданность. Прыгнув солдатиком в холодную воду, я ощущаю, что мои лодыжки погружаются в холодный ил и их окутывают то ли водоросли, то ли какие-то змеи. Я высвобождаюсь и всплываю на поверхность, где многие ребята уже барахтаются в бурой воде, пахнущей жухлой листвой. Мы все, поскальзываясь и оступаясь, карабкаемся по замшелой лесенке обратно на мостки и кидаемся к своим полотенцам. Наш воспитатель — дядя Фил — стоит тут же на берегу в купальном халате вместе с другими воспитателями и вожатыми; все они — сухие: они ведь не мальчики из младшего отряда. Мы судорожно обтираемся и одеваемся. Когда последний из нас выбирается из воды, шаткие мостки сотрясает громовой голос в мегафон:

— Здорово! Здорово! Нет ничего лучше утреннего купанья! Словно заново рождаешься!

Таково было это утреннее купанье. Оно повторялось изо дня вдень все лето. Для меня «Орлиное крыло» было сплошным утренним купаньем. Здорово! Нет ничего лучше! Словно заново рождаешься! Это было мучительное холодное крещение, но я научился, как все остальные, хлопать себя по бокам и кричать: «Здорово! Здорово! Нет ничего лучше!» Дети любят обезьянничать, повторять то, что делают взрослые. Но в этом подражании не больше души, чем в жестах мартышки, которая в ответ на ваше приветствие машет вам лапой из клетки.

Когда мы бредем назад к флигелю, я замечаю на лужайке мистера Уинстона: он в майке и шортах, ноги у него волосатые, вокруг шеи — шнурок, на котором висит свисток. Я кидаюсь к нему:

— Мистер Уинстон, вы, кажется, говорили, что тут в лагере — роскошный песчаный пляж.

— Я? Я сказал, что в лагере для девочек песчаный пляж, — отвечает мистер Уинстон, обернувшись через плечо, и поспешно куда-то уходит.

Ну и ну! Вот уж вправду неожиданность: чтоб вам без зазрения совести лгали прямо в глаза — и кто? Взрослый, и к тому же учитель, и к тому же сам Дуглас Фэрбенкс! Эта вторая ложь — о том, что он будто бы сказал, что песчаный пляж не у нас, а в лагере «Нокомис», — была хуже, чем первая. Потому что на этот раз мистер Уинстон знал, что я знаю, что он лжет, и ему было на это наплевать. Я попал в западню на целое лето. И если мне это не нравилось, я ничего не мог поделать. Он мне солгал тогда, на Лонгфелло-авеню, потому что, как сказала «Бобэ», он хотел денег. Теперь он уже получил деньги, и ему на все наплевать. Мудрая «Бобэ»!

Когда я брел во флигель, я припомнил, что Уинстон ведь воспитатель восьмого отряда. В этом отряде были Поль Франкенталь и тот мальчик, который курил в автобусе. Как мог Уинстон тогда сказать маме, что он возьмет меня в свой отряд? Лагерь был разделен на отряды по возрастам. Я был младшего возраста. А в восьмом отряде были дети среднего возраста. Еще одна ложь Уинстона!

Кому же теперь верить? И вправду ли это еврейский лагерь?

Несколько дней меня грыз червь сомнения. Владелец лагеря, мистер Сайдман, был маленьким сияющим человеком, с сияющей лысиной, сияющим лицом и неизменной сияющей улыбкой. Наверно, он был еврей. У него была дородная жена — говорят, бывшая оперная певица, — женщина с огромной челюстью, пышной грудью и, для равновесия, столь же пышной задницей; она, должно быть, затягивалась в корсет и ходила, точно аршин проглотив. Насчет нее я не был уверен. Франкенталь, конечно, был еврей. В моем отряде фамилия одного мальчика была Леви, другого — Гольденберг, а фамилия дяди Фила была Коэн. Но, с другой стороны, а как же масло и молоко? Спросить мне было не у кого — ведь не у мистера Уинстона же! Раввина в лагере не было. Но точно так же там не было ни пастора, ни католического священника. Что же до уроков иврита, то ими и не пахло. И нигде не было никаких молитвенников. Никаких Тор. Ничего!

Не подумайте, конечно, что я из-за этих сомнений ночи не спал. Все для меня было ново, и я с утра до вечера был чем-то занят: утреннее купанье, волейбол, подготовка концерта самодеятельности, мимолетные встречи с девочками в обеденный перерыв, когда нам разрешалось бегать покупать сладости, — это было для меня самое приятное время. Всем этим я был куда больше занят, чем размышлениями о религии. Но меня постоянно терзала подспудная мысль: где я? Но, наверно, все выяснится в пятницу вечером. Или о субботних молитвах Уинстон тоже солгал?

Но в пятницу вечером, как положено, всех нас собрали и строем повели в молельню. Один из воспитателей — преподаватель естествознания — роздал всем небольшие коричневые книжечки, в которых были тексты индейских молитв Великому Духу. Пока он читал что-то из этой книжки, мы зевали, моргали и дремали. Служба оживилась, когда этот воспитатель сел за рояль и миссис Сайдман встала, сложив руки на животе, и начала петь гимн. Тут уж никому бы не удалось подремать. Она завывала, как пожарная сирена, округляя рот, так что нельзя было понять ни слова. Я вслушивался, стараясь уловить слова на иврите, но ничего подобного не услышал.

После этого мистер Сайдман произнес речь, и в ней тоже нельзя было ничего понять. У мистера Сайдмана был того рода голос, который как бы отключает ваш мозг, так что в нем не отпечатывается ничего осмысленного, остается один лишь шум — и уж во всяком случае, не какие-то отчетливые идеи, связанные с Торой. Затем миссис Сайдман провыла песню «Прекрасная Америка», и мы строем отправились в свои флигели. Таково было пятничное вечернее богослужение влаге-ре «Орлиное крыло». Я решил не напоминать мистеру Уинстону, что, учитывая мое высокое раввинское происхождение, я мог бы помочь проводить субботние молитвы. Мне не хотелось прослыть выскочкой. Будь я чистокровный ирокез, потомок шаманов, я, может быть, и попытался бы.

Так вот, во время всей этой службы из рядов, отданных лагерю «Нокомис», на меня то и дело поглядывала симпатичная черноволосая девочка. На следующий день в обеденный перерыв я усмотрел ее, когда она была одна — она играла с маленькой черной собачонкой, — и подошел к ней.

— Эй, это что за собака?

— Шотландский терьер. — Она придирчиво оглядела меня. — Меня зовут Бетти Сайдман.

Ого! Бетти Сайдман! Стало быть, принцесса крови выделила в толпе Минскер-Годола. Что ж, все чин по чину.