Герман Вук - Внутри, вовне

— Привет! Меня зовут Дэвид Гудкинд. — Застенчивая пауза. — А в вашем лагере правда есть песчаный пляж?

— Конечно. Хочешь посмотреть?

— Нам не разрешают ходить в лагерь для девочек.

— Чепуха! — Она позвала собачонку: — Кнопка, за мной!

Мы проскользнули в густую рощицу, разделявшую оба лагеря, и пошли по узкой просеке; Кнопка бежала за нами.

— А вот и пляж! — сказала Бетти Сайдман, когда мы вышли на большую серую скалу, возвышавшуюся над водой. Да, точно, там, внизу, была та самая длинная полоса песчаного пляжа, которую я видел на фотографии в брошюре мистера Уинстона. Мы сели на холодный камень. Белые кучевые облака, низкое солнце, гладкое, застывшее озеро, красивая девочка. Пытаясь завязать разговор, я сказал:

— Посмотри вон на то облако: оно похоже на слона.

— А вон то, — показала она на другое, — похоже на обезьяну.

— Ха! — я указал еще на одно. — А вон кит!

— А вон лошадь!

— А вон Джордж Вашингтон, — сказал я, слегка переусердствовав.

— А вон Иисус Христос, — хихикнула Бетти Сайдман, и у меня глаза на лоб полезли.

Иисус Христос!

Иисус Христос — не из тех имен, которые на Олдэс-стрит были у всех на устах. Кажется, только раз мы довольно долго говорили про Иисуса Христа. В то время в газетах много писали о каком-то евангелисте, который предсказывал, что вот-вот настанет конец света. Вечером накануне Дня Страшного Суда, объявленного этим евангелистом, мы, мальчишки, сидели вокруг костра на пустыре и, понизив голос, обсуждали вопрос об Иисусе Христе. Мы пришли к выводу, что он, наверно, был неплохой парень, он хотел только помочь людям. Этими разговорами мы как бы ограждали себя от опасности на тот случай, что, если действительно настанет конец света, в этих рассказах хриштов действительно что-то есть.

А вот теперь Бетти Сайдман?.. Может, она тоже из хриштов?

Кнопка бежала за нами обратно до нашего лагеря по лесной тропинке, которая срезала путь: ее показала мне Бетти.

— Здесь никто никогда не ходит, и тебя тут не увидят, — шепнула она на прощанье, пожала мне руку и исчезла.

Потом, к середине лета, я узнал, что лагерь «Орлиное крыло» сначала принадлежал организации «Христианская наука», но времена были трудные, дело не очень шло, и в конце концов Сайдман стал завлекать в свой лагерь детей из еврейских семей, а Уинстон работал на него вербовщиком в Бронксе; отсюда — пятничные вечерние службы и отсутствие в рационе ветчины или свинины. Однако, с другой стороны, немало в лагере было и христианских детей, или детей членов «Христианской науки», да и просто детей из нерелигиозных семей; отсюда — молоко и масло вместе с мясом. Что же до Сайдманов, то кто они, так и осталось неизвестным, однако в целом «Орлиное крыло» было типичным американским учреждением — с разнородным составом детей, с полной свободой выбора занятий, с не обязательными для всех религиозными службами раз в неделю. Я был чудак, что беспокоился об этом.

Как-то утром я лежал один в своем флигеле, читая книгу о бейсболе, как вдруг вошел тот большой мальчик из восьмого отряда, который курил в автобусе. У нашего Джимми Леви был брат в восьмом отряде, и он нам все о нем рассказал: его звали Питер Куот, он учился в манхэттенской частной школе, и весь восьмой отряд его терпеть не мог. Куот постоянно нарушал правила и подводил своих товарищей. Он говорил, что хочет, чтобы его выгнали из лагеря. По слухам, его отец, богатый врач, дал Уинстону большую взятку, чтобы тот устроил его сына в «Орлиное крыло».

— Я слышал, парень, что у тебя есть «Отверженные», — сказал Куот, глядя на меня, прищурясь. Этот прищур — до сих пор характерная черта его внешности, которую можно видеть на его фотографиях, печатающихся на суперобложках его книг. — Для чего тебе «Отверженные»? Чтоб форсить?

— Чтоб читать.

— Дай посмотреть.

Я достал книгу из своего чемодана. Я должен объяснить, что библиотечный абонемент был для меня главной радостью жизни. Я давно уже прочел все сказки и детские книжки, и в последнее время я принялся за самые пухлые книги для взрослых, какие мог найти, — наверное, для того, чтобы произвести впечатление на библиотекарей. Я прочел «Трех мушкетеров» и «Швейцарскую семью Робинзонов» и понял, что такие книги мне нравятся. «Отверженные» были толще всех книг в библиотеке. Записывая эту книгу в мой формуляр на лето, библиотекарша посмотрела на меня с ободряющим изумлением. Поначалу «Отверженные» шли у меня трудно, но потом я увлекся приключениями Жана Вальжана, и дочитывал я эту книгу уже вечерами, после отбоя, под одеялом, при свете карманного фонарика; когда я прочел про смерть Жана Вальжана, глаза у меня были на мокром месте.

— Дай почитать, — сказал Питер Куот.

— А у тебя есть что-нибудь в обмен?

— Идем ко мне, посмотришь.

В лагере было пусто; издалека, с бейсбольного поля, доносились крики. Я никогда раньше не был во флигеле восьмого отряда, потому что старался держаться подальше от Поля Франкенталя. Куот поднял книгу с неубранной постели — все остальные были заправлены идеально, как в казарме, — и сказал:

— Может быть, вот эта — раз уж ты прочел «Отверженных».

Это был «Портрет художника в юности» какого-то Джеймса Джойса. Первая страница показалась мне полной бессмыслицей, так что я от этой книги отказался.

— Вот что, — сказал Куот, — возьми вот эту. Но только смотри, чтоб ее не увидел твой воспитатель; и завтра вернешь.

Сказав это, он вытащил из-под снятого одеяла журнал под названием «Le Sourire». Я до сих пор хорошо помню, как выглядела обложка. На ней — в стиле двадцатых годов — была изображена красивая девушка в кружевном белье, сквозь которое просвечивали торчащие груди, с розовыми сосками, и все такое.

— Но я не знаю французского, — сказал я. Я был заинтригован и слегка смущен.

— Тут никакого французского не нужно, — ответил Куот со сладострастной ухмылкой. — Тебе журнал понравится. По крайней мере, мне кажется, что понравится.

В этот момент в помещение вприпрыжку вбежала Кнопка.

— Эй, Кнопка! Пора обедать, да?

Куот вынул из своего чемодана кусок копченой колбасы и стал нарезать ее карманным ножом. Хранить пищу в чемоданах было строго воспрещено. И точно так же было запрещено кормить собаку мистера Сайдмана. Когда-то Кнопка чуть не подавилась до смерти куриной косточкой, после чего и был издан этот эдикт. Однако Кнопка стала радостно прыгать и умело хватать кусочки колбасы, которые ей кидал Куот. Он нагнулся и погладил животное.

— Чудесная собачка, — сказал он. — А больше во всем лагере нет никого, кто бы стоил, чтоб на него насрали. Может, я бы и насрал на мистера Сайдмана, если б он меня очень попросил. Но уж я точно не стану срать на Билла Уинстона. Нельзя баловать воспитателей.