Карен Молинэ - Белладонна

— Все, что прикажете, мой повелитель.

И так повторялось снова и снова. Она просыпалась в темноте. Кто-то — не Его Светлость — кормил ее, относил в ванную; время от времени ей разрешали понежиться в мыльной пене. Ей расчесывали волосы, высмаркивали нос. Ей казалось, что это тот самый мужчина, который грозил перерезать ей горло, поэтому она не осмеливалась выказать неповиновение. Потом он опять приковывал ее к кровати. Только запястья. С лодыжки цепь сняли. Она не могла бы сделать ни шагу, даже если бы захотела. Она целыми днями спала. А проснувшись, обнаруживала возле себя его — он обвивал ее руками, брал ее…

Постепенно ее тело стало меньше болеть. По-своему привыкло к страданиям; подчинилось, потому что другого выхода не было. Жизнь в теле поддерживалась только желанием выжить. Разум перестал работать. Она уже не могла ясно мыслить. В темноте все потеряло смысл. Этого не может быть. Постоянно кружилась голова. Вокруг всегда было темно, и был он, его горячие сухие пальцы пожирали ее тело, в ушах неотвязно звучал его ненавистный голос.

— Кто ты такая? — спрашивал он.

— Я ваша, мой повелитель, — отвечала она. Теперь сказать это было гораздо легче.

— Зачем ты здесь?

— Исполнять вашу волю, мой повелитель.

— Что ты станешь делать?

— Все, что прикажете, мой повелитель.

— Я сделаю так, что твой ротик станет самым нежным на свете, — сказал он однажды днем. Или ночью. Она уже потеряла счет времени, не знала, сколько дней, или недель, или месяцев прошло с тех пор, как началась эта пытка. Может быть, в комнате и были окна, но сквозь повязку на глазах она не видела ничего, кроме черноты.

— Я сделаю твои пальчики самыми чувствительными, самыми ласковыми на свете. — На него напало разговорчивое настроение. — Сделаю из тебя самое податливое и чувственное существо, какого касался мужчина. Ты, моя сладкая, станешь знаменитой. Точнее сказать, печально знаменитой: женщина, за которую член Клуба заплатил миллион фунтов стерлингов. Твой миллион ждет тебя в швейцарском банке. Никто не узнает, кто ты такая, каково твое настоящее имя и откуда ты родом. Все будут знать только одно — восторг, который ты умеешь дарить, и в какую сумму им это обошлось. Будут знать только одно — ты моя. И только моя.

Так он мог говорить часами. А может быть, целыми днями. Пока она не запросит о пощаде.

— Когда научишься себя вести, снимем повязку с глаз, — сказал он напоследок. Она ненавидела его всей душой, ненавидела этот спокойный, глубокий голос, ненавидела прикосновение его тела, когда он лежал рядом, ненавидела пальцы, лениво ласкающие ее, когда он исчерпывал себя.

— Тебе не обязательно носить повязку, когда меня нет, — сказал он. — Но когда я здесь, научись завязывать ее сама. Потому что ты никогда не увидишь моего лица. Ты считаешь меня чудовищем?

— Да, мой повелитель, — сказала она.

— Очень хорошо. Хочешь увидеть мое лицо?

— Нет, мой повелитель.

— Если забудешься и попытаешься увидеть мое лицо, наказание последует быстро и будет очень болезненным. Болезненнее, чем ты можешь вынести. Поняла?

— Да, мой повелитель.

— Для тебя у меня нет лица. И никогда не будет.

— Да, мой повелитель.

— Ты целиком отдана в мое распоряжение. Меня не интересует ничего, кроме моих желаний, и я ни перед кем не отвечаю. Ты одна на всем свете. Ты моя.

— Да, мой повелитель.

— Это твой мир, — сказал он ей. — Твои руки будут возложены туда, куда их возложу я. Куда мне заблагорассудится их возложить. В этом королевстве правлю я, законы устанавливаю я, а ты моя верная рабыня. И ничто не ограничивает мою власть.

Он с силой проник в нее, так безжалостно, что она закричала.

— Кричи, кричи, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты кричала. Ты ничто. Ты моя и больше никто.

И так повторялось снова и снова.

Однажды он не появлялся гораздо дольше, чем обычно. Ничто не изменилось; ее все так же кормили и умывали. Она лежала в темноте и дремала. Думать она не могла. Думать было не о чем, разве что о нем и о том, что он с ней сделал. И что хотел сделать. Легче было не думать. Просыпаясь, она всякий раз вздрагивала от страха — ей казалось, что он лежит рядом, его жаркое дыхание щекочет шею. Однако теперь она боялась, что никто никогда к ней больше не придет.

Но однажды она проснулась от внезапного толчка. Он лежал на ней.

— Ну что, соскучилась? — спросил он, получив удовлетворение и лежа поверх нее. Она едва дышала под его тяжестью.

— Нет, мой повелитель.

— До сих пор как девственница, — со смехом сказал он. — Кто ты такая?

— Я ваша, мой повелитель.

— Зачем ты здесь?

— Исполнять вашу волю, мой повелитель.

— Что ты станешь делать?

— Все, что прикажете, мой повелитель.

— Ты меня ненавидишь?

— Да, мой повелитель.

— Отлично. Теперь у тебя появится еще одна причина для ненависти.

Он отстранился, и она услышала, как он берет что-то с небольшого столика у кровати, потом отвинчивает крышку с баночки. Затем он вернулся и начал втирать в нее крем. Снадобье немного жгло и еле уловимо пахло корицей.

— Погоди минуту, он окажет свое волшебное действие, — сказал он.

— Какое, мой повелитель?

— Это подарок, — ответил он. — Сюрприз. Погоди — увидишь.

Через минуту ее тело будто охватил огонь. Это был не зуд, а какая-то свинцовая тяжесть и нарастающая невыносимая боль, которая настойчиво требовала коснуться там, где он наложил крем. Эта боль исчезнет только после того, как она прикоснется. Сама того не сознавая, она свела ноги и начала тереть ими друг о друга. Все, что угодно, лишь бы избавиться от этой тяжести, от нечеловеческой боли. Она должна коснуться.

— Что это ты задумала? — спросил он. — Я запрещаю тебе шевелиться.

— Что вы со мной сделали, мой повелитель? — прошептала она.

— Особенное средство, — ответил он. — Ты его заслужила.

Он встал и укоротил цепи на запястьях так, что руки оказались закинуты за голову. Потом привязал ее лодыжки к столбам кровати. Она лежала, беспомощная и распростертая, и сгорала от невыносимой боли.

Его пальцы двинулись вверх по ее бедрам.

— Хочешь, чтобы я коснулся тебя? — спросил он. — Хочешь?

Она хотела закричать: «Нет, никогда, негодяй! Единственное, чего я хочу, это увидеть тебя в гробу». Но слова не шли.

— Да, мой повелитель, — вместо этого проговорила она.

— Ты хочешь, чтобы я тебя коснулся — где?

— Вы меня обманули…

Он сильно шлепнул ее по бедру. Стало очень больно, но она едва почувствовала удар — такая жгучая боль снедала ее.

— Я не спрашивал твоего мнения, — сказал он. — Отвечай.

— Прошу вас. — Эта боль сводила ее с ума. Она распространялась изнутри по всему телу, воспламеняла каждый нерв. Просачивалась во все поры. — Прошу вас, мой повелитель.