Эдвард Форстер - Избранное

Мысль о предстоящей встрече стала навязчивой. Этот человек, сказавший, что «слова — это и есть дела», явно поразил воображение Мориса. И как-то вечером, незадолго до десяти часов, он проскользнул на территорию Тринити и подождал, пока за ним захлопнут ворота. Подняв голову, он увидел вечернее небо. Красота, как правило, оставляла его равнодушным, но тут… Какие звезды! Когда пробили часы, он услышал угасающий всплеск воды в фонтане, щелканье запоров — Кембридж ложился спать. Его окружали люди Тринити — все сплошь интеллектуалы, носители культуры. Ребята из окружения Мориса подсмеивались над Тринити, но как блистательны эти аристократы в своей надменности, как непринужденно несут свое превосходство, не нуждающееся в подтверждении! Он пришел сюда без приглашения, смиренно просить о помощи. В этой атмосфере припасенные им мудреные словеса сразу поблекли, сердце бешено заколотилось. Ему было неловко и страшно.

Рисли жил в конце короткого коридора. Споткнуться было не обо что, поэтому свет не горел — иди по стеночке, и уткнешься в дверь. Морис уткнулся в нее раньше, чем ожидал, здорово шмякнулся — даже задрожала панель — и громко выругался.

— Войдите, — пригласил голос. Его ждало разочарование. В комнате находился студент из его же колледжа, некто Дарем. Рисли не было. — Вам нужен мистер Рисли? О-о, здравствуйте, Холл!

— Здравствуйте! Где Рисли?

— Не знаю.

— Ну ладно. Я пойду.

— В колледж? — спросил Дарем, не поднимая головы. Он стоял на коленях возле громоздившейся на полу горки пластинок для пианолы.

— Наверное, раз его нет. Я просто так зашел.

— Подождите, сейчас пойдем вместе. Не могу найти Патетическую симфонию.

Морис оглядел комнату Рисли — интересно, какие разговоры здесь ведутся? Присев на край стола, он посмотрел на Дарема. Невысокий, даже маленький, с виду не кичливый, лицо открытое. Когда вломился Морис, оно слегка запунцовело. В колледже у него была репутация человека с мозгами, который держится особняком. Морис о нем почти ничего не слышал, разве то, что он «гуляет сам по себе». Встреча в Тринити это подтверждала.

— Не могу найти марш, — сказал Дарем. — Извините.

— Ничего страшного.

— Хочу послушать пластинки на пианоле Фетерстонхоу.

— Его комната как раз под моей.

— А вы живете в колледже, Холл?

— Да, я ведь на втором курсе.

— Ну да, я-то уже на третьем.

Покровительственных ноток в его голосе не было, и Морис, забыв, что к старшекурсникам надо относиться с почтением, сказал:

— Вы скорее смахиваете на новичка, а не на третьекурсника.

— Может быть, но чувствую себя почти магистром.

Морис внимательно посмотрел на него.

— Рисли — поразительный малый, — продолжил тот.

Морис не ответил.

— Хотя, конечно, кое в чем он перегибает палку.

— Но это вам не мешает что-то у него брать.

Дарем поднял голову.

— А должно мешать? — спросил он.

— Это я так, зубоскальства ради, — признался Морис, слезая со стола. — Нашли пластинку?

— Нет.

— А то мне пора. — На самом деле спешить было некуда, но сказать так ему велело сердце, с первой минуты бившееся неровно.

— A-а. Ну, идите.

Морис ждал другой реплики.

— Так что вы ищете? — спросил он, подходя поближе.

— Марш из Патетической…

— Мне это ни о чем не говорит. Любите классику?

— Люблю.

— Мне больше по душе хороший вальс.

— Мне тоже, — сказал Дарем, глядя ему прямо в глаза. Обычно Морис отводил взгляд, но на сей раз изменил своей привычке. — Дарем добавил: — Может, в той стопке, у окна. Надо посмотреть. Я быстро.

— Мне пора, — решительно заявил Морис.

— Ну, идите, я задержусь.

Пришлось идти, хотя сердце сковали горечь и чувство одиночества. Звезды заволокло тучами, небо готовилось пролиться дождем. Но когда привратник доставал ключи от ворот, Морис услышал за спиной быстрые шаги.

— Нашли свой марш?

— Нет, просто подумал, что лучше прогуляемся вместе.

Несколько шагов они прошли молча, потом Морис предложил:

— Давайте что-нибудь мне, помогу нести.

— Ничего, не разобьются.

— Давайте, — велел он жестко и выдернул пластинки у Дарема из-под мышки. Обмен репликами на этом закончился. Дойдя до своего колледжа, они направились прямо в комнату Фетерстонхоу, немного послушать музыку — до одиннадцати еще оставалось время. Дарем уселся за пианолу. Морис стал на колени рядом.

— Холл, я и не знал, что вы в лагере эстетов, — заметил хозяин.

— Вовсе я не в их лагере — просто интересно, чем они дышат.

Дарем завел музыку, затем отключил — лучше-де начать с пяти четвертых.

— Почему?

— Это ближе к ритму вальса.

— Бросьте вы! Ставьте, что хотите. Перескакивать с одного на другое — только время тратить.

И он положил руку на молоточки. Однако в этот раз настоять на своем ему не удалось.

— Отпустите, — приказал Дарем, — так и сломать недолго, — и поставил пять четвертых.

Морис слушал очень внимательно. Музыка ему понравилась.

— Лучше идите сюда, — посоветовал Фетерстонхоу, возившийся у камина. — Надо быть от инструмента как можно дальше.

— Да, наверное… может, поставите еще раз, если Фетерстонхоу не возражает?

— Конечно, Дарем, давайте. Такая веселенькая штучка…

Но Дарем отказался. И Морис понял, что упрашивать бесполезно. Это часть, пояснил Дарем, а не отдельная пьеса, повторять ее нельзя. Не очень внятная отговорка, но, видимо, вполне резонная. Он поставил «Ларго», вещь отнюдь не веселенькую, тут пробило одиннадцать, и Фетерстонхоу предложил им чай. Ему и Дарему предстояло сдавать те же экзамены на степень бакалавра с отличием, они стали это обсуждать, а Морис молча внимал. Волнение не покидало его. Он видел: Дарем не просто умен, мысли его ясны и упорядочены. Он знал, что ему нужно читать, в чем его слабые места и до какой степени ему способен помочь колледж. В отличие от Мориса и его компании, у Дарема не было слепой веры в преподавателей и лекторов, однако он и не относился к ним с презрением, подобно Фетерстонхоу. «У человека старшего поколения всегда есть чему поучиться, даже если он не читал новейших немцев». Они немного поспорили о Софокле, потом, слегка призадумавшись, Дарем сказал: мы только делаем вид, что Софокл нас не интересует. И тут же посоветовал Фетерстонхоу перечитать «Аякса», вникая не столько в суть произведения, сколько в характеры героев. Так больше узнаешь и о греческой грамматике, и о жизни.

Морис слушал этот разговор с унынием. Он почему-то надеялся, что Дарем окажется человеком неуравновешенным. Фетерстонхоу — тот был блестящей личностью, голова на плечах, да и здоровьем Бог не обидел, остроумный и велеречивый. А Дарем… видно было, что его ничем не проймешь, он отбрасывал ложное и одобрял все остальное. На что тут было надеяться Морису, который сплошь состоял из лжи? Внутри у него все закипело. Он вскочил на ноги, попрощался и вышел… и тут же, оказавшись за дверью, пожалел об этом — на какой пожар он спешит? И сказал себе: я его дождусь. Не на лестнице, это будет чересчур, а где-нибудь на полдороге между ступеньками и берлогой Дарема. Во дворе он тотчас увидел дверь Дарема, даже подошел к ней и постучался, хотя, естественно, знал — хозяина нет дома. Заглянул внутрь и в каминном свете оглядел мебель и висевшие на стенах картины. Потом занял пост на мостике во дворе. К сожалению, мостик был как бы не настоящий — просто в земле была небольшая впадина, и архитектор решил воспользоваться этим обстоятельством. Такие мостики бывают в фотостудии… да и перила совсем низкие, не облокотиться. Все же с трубкой во рту Морис выглядел вполне естественно — только бы не пошел дождь.