Дэвид, Вебер - Факел свободы

"Вот к чему это действительно сводится, не так ли, Джек? - признался он, под брызгами ду?ша и в уединении своего ума. - Для СДСП, Франческа Симоэнс в конечном счете стала еще одним проектом. Еще одной нитью в генеральном плане. А что делает ткач, когда ему попадается дефектная нить? Он берет ножницы, вот что он делает. Он берет ножницы, он отрезает ее, и он продолжает работу.

Но она не была нитью. Не для Херландера. Она была его дочерью. Его маленькой девочкой. Ребенком, который научился ходить держась за его руку. Кто научился читать, слушая его чтение сказок ей на ночь. Кто научился смеяться, слушая его шутки. Человека, которого он любил больше, чем он мог когда-либо любить себя. И он даже не мог бороться за ее жизнь, потому что Совет не позволил ему. Это было не его решение - это было решение Совета, и его исполнили".

Он глубоко, судорожно вздохнул и встряхнулся.

"Ты позволяешь своему сочувствию забирать у тебя места?, которые ты не должен позволять занимать, Джек, - сказал он себе. - Конечно, тебе жаль его - Боже мой, как бы тебе не было жаль его? - но есть причина, по которой система настроена так, как настроена. Кто-то должен принимать трудные решения, и будет ли она действительно добрее, если будет предоставлять их тем, чья любовь собирается сделать их еще труднее? Кто будет жить с последствиями своих собственных поступков и решений - не чьими-то еще - остальную часть своей жизни?"

Он поморщился, вспомнив записку от Мартины Фабр, которая была частью основного файла Симоэнса. Кто отклонила предложение Симоэнса - его мольбу - о том, чтобы ему было разрешено взять на себя ответственность за Франческу. Обеспечить уход, необходимый для поддержания ее в живых, сохранить конфиденциальность врачей, работающих с ней, оплатив из собственного кармана. Он был полностью осведомлен о видах расходов, когда говорил об этом - СДСП сделал их совершенно очевидными для него, когда перечислял все ресурсы, которые были бы "нерентабельно инвестированы" в ее долгосрочные уход и лечение - и он не был обеспокоен. Мало того, он продемонстрировал, со всей точностью, которую вносил в свою научную работу, что он мог бы погашать эти расходы. Это не было бы легко, и поглощало бы его жизнь, но он мог бы сделать это.

За исключением того факта, что решение было не его, и, как д-р Фабр выразила это, Совет "не желает, чтобы доктор Симоэнс уничтожил свою собственную жизнь в тщетной погоне за химерическим лекарством для ребенка, который был признан проектом с высоким риском с самого начала. Это было бы верхом безответственности для нас разрешить ему вкладывать такой остаток своей собственной жизни в трагедию, созданную Советом, когда они просили Симоэнса помочь им в их усилиях".

Он выключил душ, вышел из кабинки, и начал обтирать себя теплым, длинноворсовым полотенцем, но его мозг нельзя было выключить так же легко, как воду. Он натянул пижамные штаны - он не носил куртки с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать лет - и оказался дрейфующим в направлении непривычном для такого позднего вечера.

Он открыл бар, бросил пару кубиков льда в стакан, налил здоровенную порцию виски на лед, и мягко покрутил его секунду. Затем он отпил из стакана и закрыл глаза, пока густой, богатый огонь горел в горле.

Это не помогло. Два лица упорно плыли перед ним - светловолосый, кареглазый человек, и намного меньший с каштановыми волосами, карими глазами и широкой улыбкой.

"Это глупо, - подумал он. - Я не могу изменить ничего из этого, и никто не может сделать этого для Херландера. Мало того, я прекрасно знаю, что все эта боль просто разъедает его, добавляя ему гнева. Человек превращается в своего рода бомбу замедленного действия, и нет ничего, проклятье, что я могу с этим поделать. Он собирается сломаться - это только вопрос времени - и я был неправ, когда я призывал не преувеличивать его вероятной реакции у Бардасано. Трещина растет, и когда она достанет до места, он будет так чертовски разгневан - и так же не будет заботиться о всем, что еще может с ним случиться - что он сделает что-то очень, очень глупое. Я не знаю что, но я узнал его достаточно хорошо, чтобы знать, что многое. И это моя работа, удержать его от этого".

Это было странно. Он был человеком, обязанным удерживать Симоэнса вместе, удерживать его работоспособность - эффективную работоспособность - на его критических исследовательских проектах. И наблюдать за тем, что если даже придет время, что Симоэнс самоликвидируется, он не повредит эти проекты. И все же, несмотря на это, он чувствовал, что не было настоятельной необходимости для защиты важнейших интересов Согласования, но нужно хоть как-то помочь человеку, которого он должен был защитить от них. Найти какой-то способ, чтобы помешать ему уничтожить себя.

Найти способ исцелить по крайней мере некоторые раны, которые боль нанесла ему.

Джек МакБрайд поднял бокал, чтобы сделать еще один глоток виски, затем замер, когда последняя мысль прошла через его разум.

"Нанесла, - подумал он. - Нанесла ему. Это то, о чем ты действительно думаешь, не так ли, Джек? Не то, что это просто одна из тех ужасных вещей, что иногда случаются, но то, что этого не должно было случиться".

Что-то казавшееся ледяным сочилось через его вены, когда он понял, в чем он только что позволил себе признаться самому себе. Обученный специалист по безопасности в нем признал опасность в позволении себе думать о чем-нибудь в этом роде, но человек в нем - часть его, которая была сыном Кристины и Томаса МакБрайдов - не могла перестать думать об этом.

Это был не первый раз, когда его мысли сбивались в этом направлении, понял он медленно, когда вспоминал прошлые сомнения в целесообразности генерального плана Совета по Долгосрочному Планированию, его стремление овладеть тонкостями, сформировать лучшие инструменты для приобретения судьбы человечества.

"Когда мы изменили курс? - задавался он вопросом. - Когда мы перешли от максимизации каждого человека к производству аккуратных кирпичей для тщательно разработанного здания? Что подумал бы Леонард Детвейлер, если бы он был здесь сегодня, глядя на решения Совета? Стал бы он выбрасывать маленькую девочку, чей отец любил ее так отчаянно? Стал бы он отвергать предложение Херландера взвалить на свои плечи полное финансовое бремя заботы о ней? И, если бы он смог, что это говорило бы о том, где мы были с самого начала?"

Он вновь подумал о заметке Фабр, о мыслях и отношениях за ней. Он никогда не сомневался, что Фабр была совершенно искренна, что она действительно пыталась защитить Симоэнса от последствий его безумия, донкихотского усилия обратить вспять необратимое. Но если это было решение Симоэнса? Разве он не имел право по крайней мере, на борьбу за жизнь своей дочери? Предпочесть уничтожение себя, если бы это было то, к чему он пришел бы, в попытке спасти кого-то, кого он любил так сильно?