Ван Мэн - Избранное

Жена Ни Цзао вот уже третий день жила в коммуне, помогая в сборе летнего урожая. Ребенок оставался дома. Девочка шумела и надоедала отцу, требуя повести ее в кино на «Маленького солдата Чжан Га». Ни Цзао извелся, не зная, что делать. Начиная с шестидесятых годов этот фильм они смотрели уже в пятый раз. Тетя забылась тяжелым сном. Он попытался ее разбудить к ужину, но она так и не проснулась. После ужина девочка совсем раскапризничалась и стала плакать. Пришлось в шестой раз идти смотреть этого проклятого Чжан Га. Вернувшись домой, он снова позвал Цзинчжэнь, но ответа не получил. До него донеслось ее мерное дыхание. Раздраженный и усталый, Ни Цзао вместе с ребенком отправился спать. Он проспал около часа и вдруг проснулся от дурного предчувствия. А что, если она потеряла сознание? Почему она так долго не поднимается? Что-то с ней случилось!

Была уже глухая ночь, когда Ни Цзао торопливо вошел в комнату тети. Она дышала тяжело, с хрипом, на щеках горел яркий румянец. Ни Цзао вновь окликнул ее и снова не получил ответа. Случилась беда. Но куда бежать, за кем? На дворе ночь. Собравшись с духом, он постучал в дверь соседа — нацмена, работавшего возчиком, наверное давно уже спавшего крепким сном. Разбудив его, он стал просить о помощи. Ребенка он поручил другому соседу, тоже нацмену. А первый повез тетю в больницу. Дежурный врач, протерев заспанные глаза, осмотрел больную и поставил диагноз — кровоизлияние в мозг. Пункция показала, что в спинномозговой жидкости действительно скопилась кровь. Ни Цзао знал, что пункция — вещь очень болезненная. Он видел, как тетя корчилась от боли. Врач был напряжен до предела. Сердце Ни Цзао тревожно колотилось в груди. Борьба за жизнь тети длилась три дня. Врачи использовали все возможные средства: ставили капельницу, давали кислород, делали инъекцию экстракта агримонии, чтобы остановить кровотечение. Давали Цзинчжэнь питательный раствор через нос. Ни Цзао не мог круглые сутки находиться возле больной, поскольку дома никого не было, но он приходил справиться о состоянии тети несколько раз в день. На четвертый день утром кто-то из больных в палате ему сообщил, что Цзинчжэнь долго порывалась что-то сказать, но никто к ней не подошел, а Ни Цзао рядом не оказалось. Ни Цзао несколько раз окликнул ее, надеясь привести ее в чувство, но она молчала. «А о чем, собственно, говорить?» — подумал он. Пусть спокойно отойдет в иной мир. Она может быть уверена, что Ни Цзао выполнит последний долг. Тетя при жизни не раз говорила, что боится кремации. Понятно, она тем самым проявляла отсталость, но Ни Цзао решил исполнить ее волю и похоронить в земле. Когда он вновь пришел к ней после полудня, она вот уже минут сорок пять, как была мертва. И тело Цзинчжэнь (госпожи Чжоу и Цзян или Цзин Цюэчжи) перенесли в морг.

Купить гроб оказалось делом несложным. Однако переодеть покойницу удалось лишь через несколько часов после смерти. Одевал ее сам Ни Цзао вместе с больничным врачом, заведующим терапевтическим отделением. Кто-то из местных старожилов, помогавших Ни Цзао с устройством похорон, посоветовал позвать для переодевания покойницы кого-нибудь из женщин, однако заведующий терапевтическим отделением (в начале «культурной революции» ему крепко досталось во время кампании проработки) с возмущением отверг это предложение: «Этого еще не хватало! Тело может закоченеть. Пока будем искать такую женщину, которая согласилась бы нам помочь, конечностей не согнешь!»

Когда они меняли на Цзинчжэнь платье, Ни Цзао обратил внимание, что тело тети стало удивительно маленьким и щуплым. Но зато какие густые черные волосы были у нее. Он подумал о ее возрасте, долго высчитывал, оказалось, что ей еще не исполнилось пятидесяти девяти. Она лежала с плотно сжатыми зубами, обе щеки ввалились. Ни Цзао задумался: почему человеку бывает суждено прожить такую тяжелую жизнь. Ответа на свой вопрос он так и не нашел. Если есть бог, то он, наверное, самое жестокое и безжалостное существо на свете.

Проститься с покойной пришли несколько крестьян, его хороших знакомых — бородатых, в длинных халатах нацменов. Рассказ Ни Цзао о злосчастной доле, которая досталась его тетке, вызвал у них горестные вздохи. Они теребили бороды, едва сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. Узнав, что тетя приехала из Пекина, проделав долгий путь в десять тысяч ли, и через пять дней по приезде умерла, кто-то из них, грустно улыбнувшись, сказал, что, по существующим древним поверьям, она как бы умерла на своей родной земле. Она торопилась попасть сюда, с большими трудностями преодолела долгий путь, но наконец достигла своей последней обители, где и нашла успокоение. Всю жизнь ее носило по чужим краям, словно пыль по ветру, и только после смерти она смогла припасть к земле, уснуть на ней долгим сном. Металась всю жизнь, а ушла в землю здесь, на окраинных просторах Северо-Запада. Здесь она и пустила свои последние корни.

После смерти тети Ни Цзао много раз видел ее во сне. Однажды она вновь явилась ему, и на лице ее, покрытом густым слоем пудры, он заметил следы слез. Он спросил: «Разве ты не умерла?» Тетя, слабо улыбнувшись, тихо промолвила: «Прогоню я желтую иволгу. Пусть на ветке не плачет она. Своим криком тревожит мой сон. Не дойти мне до Ляоси».

«Ляоси» находится на западных окраинных землях. Вот он и приехал сюда — в западные края. «Запад» звучит как заклятье. Это, несомненно, указующий перст судьбы.

Через какое-то время, однако, Ни Цзао вместе с семьей вернулся в Пекин. Вскоре кто-то из его прежних соседей — крестьян прислал ему письмо, в котором сообщал, что на могиле Цзян Цзинчжэнь он сжег ритуальные деньги и помянул усопшую. В свое время этот добрый молодой человек помог Ни Цзао выкопать для умершей могилу. Он же посоветовал поставить на ней какой-нибудь знак, чтобы она не затерялась среди других могил. Но Ни Цзао делать это не стал: пусть могила исчезнет. В конце концов на этом свете исчезает все. Разве не так? Даже арки в честь добродетельных и верных жен оказываются никому не нужными. Прошла революция, родилось новое общество. И все эти арки, воздвигнутые в честь добродетельных женщин, запечатлевшие на себе кровавые слезы и ужас их жизни, теперь вызывают у счастливых потомков лишь горькую усмешку. Вряд ли кого заинтересует история этих монументов. Да и смогут ли потомки понять тех, кто жил до них? Кто осмелится после этого утверждать, что перемены в Китае происходят слишком медленно?

Ни Учэн, узнав о смерти Цзинчжэнь, оценил ее кончину краткой фразой: «Одним сатаной стало меньше на свете!» И добавил пару слов, малоизысканных, лишенных всяческой доброты.

Ненависть, оказывается, гораздо сильнее смерти.