Ван Мэн - Избранное

Но тебя сейчас занимает лишь «тот домик», у которого обвалилась крыша со стеной. Рано или поздно он должен был рухнуть, и вот это произошло! Как здорово, что это произошло! Кажется, ты обрадовался бы даже, если бы сам погиб под обломками. Дом с проломленной крышей стал удивительно светлым и просторным, хотя дыра напоминает развороченную кровоточащую рану, а разодранные циновки — рваные куски человеческой кожи. Вон тот обломок свисающей балки точь-в-точь кусок сломанной кости, прорвавшей кожу. Пучки конопляной соломы, смешанной с землей, — разодранные куски мяса и мышц. Рядом валяются клочья потолочной бумаги — это ткани, пораженные внутренними злокачественными изменениями. Трудно сказать, в какой год и месяц протекла крыша, скорее всего, она протекала много раз, в результате чего на потолочной бумаге образовались разводы и подтеки, похожие на пятна мочи на пеленках ребенка. Земляная пыль клубами поднимается вверх, напоминая дым или густой туман, порой — взвихренный снег. Небольшая, прокопченная до черноты комнатушка, куда в течение всего года не проникал свет, оказалась удивительно светлой. Странно, но крушение дома не повлекло за собой никаких жертв: нет ни убитых, ни раненых. Единственная потеря, пожалуй, — это несколько горошинок кукурузы, которые валяются в пыли, напоминая выпавшие молочные зубы. Радость!

Но все это погрузилось на дно прошлого, а прошлое похоронено в глубине земли, на поверхности которой люди возвели новые дома с крепкими крышами. Появились и новые дороги, по ним снуют вереницы машин и повозок. Кругом парчовые ковры свежих цветов, отовсюду доносится уханье праздничного салюта, колышутся алые стяги. Одна волна сменяется другой. Сейчас, по всей видимости, никто из молодых людей уже не догадывается, на каких развалинах мы делали свои первые шаги, и вряд ли они задумываются над тем, что погребено под нашими ногами. Назад оглядываются лишь для приличия, и только в том случае, если прошлое не вызывает стыда, но чаще всего люди просто переступают через свою память, а если что-то и вспоминают, то чувствуют себя неуютно, как бы не в своей тарелке, полагая, что прошлое может сказаться на их репутации; оно умалит их величие — величие людей, с пеленок уверенных в собственной незаурядности и исключительности своей жизненной миссии. Никому не нужны и останки древнего человека, его прах, извлеченный из земли. Всякий мало-мальски толковый человек понимает, что пристроить ветхую мумию сейчас вроде как бы и негде. А если это так, то стоит ли лезть из кожи вон ради того, чтобы наши современники непременно увидели труп ханьской дамы или танского мужа? Может быть, для них лучше будет, если все тихо канет в вечность.

Именно с такой древней мумией сталкивает вас жизнь в те моменты, когда ваша память обращается к прошлому, от которого вам делается неловко. Вам становится не по себе и хочется броситься прочь, но какая-то сила притягивает вас к нему и манит взглянуть хотя бы одним глазком. Вы испытываете чувство щемящей тоски, но и благоговейного трепета перед ушедшим. Вам хочется почтительно снять шапку, потому что оно все же дорого вам, но в то же время вы испытываете ощущение острой боли от воспоминаний. Да, вы осудили уродство прошлого и ничего не простили, вы свершили над ним свой приговор. Но разве вы не догадались, что все люди из ваших воспоминаний были по-своему несчастны? Их горе вдруг вызывает у вас слезы, и вы дарите им свое прощение повсюду и навсегда. Потому что вы знаете, что живые и мертвые не далеки друг от друга и между ними нет ненависти, наоборот, они очень друг другу близки. Мне кажется, что меж ними существует некая сила притяжения. На историю надо смотреть прямо, как смотришь на современность. Иногда прошлое вызывает дрожь, но разве ты не способен ее преодолеть?!

Бабушка и тетя вернулись домой меньше чем через полмесяца. Давно прошел сезон «становления весны» и «двух девяток» [138] По лунному календарю год делится на двадцать четыре сезона: «Становление весны» — начало календарного года, «Две девятки» — начало осеннего сезона (девятое число девятой луны). , а потом прошли и холода, и снова зазеленела молодая травка. В этот день Ни Пин со своей школьной подружкой и Ни Цзао играли в жошку. Неожиданно появилась Цзинчжэнь с ношей на спине и плетеной ивовой корзиной в руке. Ее темное до черноты, изможденное лицо было покрыто пылью. Дети огласили воздух радостными криками.

— А где бабушка? — с беспокойством спросила тетя, не обратив на их приветствия внимания. Дети молчали, растерявшись.

Она вошла во двор и увидела сестру, подметавшую пол. Цзинъи услышала шаги, но не успела повернуться. Ее остановил вопрос сестры:

— Где мама?

Вопрос Цзинчжэнь согнал с лица Цзинъи улыбку, которая предназначалась сестре. Цзинъи опешила от неожиданности. А когда вопрос дошел до ее сознания, она с тревогой спросила:

— Разве мама не вернулась, она не с тобой?

— Что значит «вернулась»?

— Но ведь вы уехали в деревню вместе… Почему же ты о ней спрашиваешь?

— Я только поинтересовалась, дома она или нет? — Лицо Цзинчжэнь покраснело, на шее вздулись вены, виски покрылись капельками пота.

— Я тебе и ответила, разве не так? — разволновалась Цзинъи. Ее румяное лицо вдруг побелело. — Что случилось? — с тревогой спросила она.

Цзинчжэнь тоже стояла белая как полотно. Она положила на землю корзину и сняла со спины ношу. Вытирая пот с лица, она проговорила:

— Лучше не спрашивай! — Она вздохнула. — Когда поезд подошел к Шицзячжэнь и остановился, я сошла на перрон, чтобы купить маме жареных лепешек с бобовым сыром — знаешь, такие тонко нарезанные кусочки доуфу… Мы с раннего утра в рот ничего не брали. Народу на перроне — тьма. Вдруг откуда ни возьмись отряд японцев. Я как раз в это время покупала лепешки и сначала японцев не заметила, а потом, когда все побежали, увидела их и обомлела. Смотрю, японцы лезут в наш вагон, я за ними, а они на меня орать — испугали насмерть! Прямо страх! Что, думаю, делать? Я побежала в конец поезда, думаю, сяду в последний вагон, может быть, там нет японцев. И тут — пых-пых! — поезд тронулся. Ой, раздавит меня, как муравья! Надо садиться, а потом буду искать мать. От Шицзячжэнь до Пекина тряслись часов пять, все это время я протискивалась через толпы, толкалась по вагонам, но маму так и не нашла. Что делать? Я прямо обалдела! Пробираюсь дальше, там стоит полицейский — не пускает. Села я на пол, а рядом со мной вот этот тюк и корзина. Одним словом, совалась я туда, сюда — все лаются, а я снова лезу вперед. Потом меня чуть было не выкинули из поезда!

— Скажи скорее, что с мамой? Что ты все вместо этого всякую чепуху несешь! — не выдержала Цзинъи.