Леонид Гартунг - Повести и рассказы

«Не надо было ехать сюда», — думал Тополев. Оказывается, это не так просто — встречаться со своим прошлым. Нет, это неверно — с прошлым. То, что вокруг, — не прошлое, оно могло оказаться его будущим. Кем бы он был, если бы остался? Асаней? Или кем-то вроде Ивана Леонтича, только в молодом варианте? Не надо было ехать сюда. Он ждал отдыха, а здесь все ранит, задевает, не дает покоя.

Начиная со смерти жены, он утратил равновесие — раньше нельзя было не писать, теперь можно писать, а можно и не писать. Можно когда угодно, хоть под утро, прийти домой, можно вообще не ночевать дома… Если б жива была Нина, ему бы не пришла в голову шальная мысль ехать в Берестянку… Отвратительная свобода, когда нет никакого стержня ни в мыслях, ни в действиях, и это больше всего мучило его.

Когда Тополев ехал в Берестянку, он рассчитывал прожить здесь дней десять, неторопливо собрать материал для очерка о новой библиотеке, о ветеране библиотечного дела Иване Леонтиче. Он чувствовал, что материал можно подать интересно и очерк должен получиться. Но сегодня Тополев неожиданно для себя обнаружил, что писать о библиотеке и Иване Леонтиче ему не хочется. Упрямый, своевольный и эгоистичный старик — так думал теперь о Потупушкине Тополев. Когда ехал сюда, он ждал совершенно другого приема. Глухое таежное село — и вдруг приезд писателя… И не просто писателя, а здешнего человека, уроженца Берестянки. Никогда не случалось такого в Берестянке и не случится. Разве это не событие? Но события как раз не получилось. Если уж земляки его не оценили, то от кого же ждать признания? И Тополев наткнулся на мысль, которую всегда тщательно прятал от самого себя: «А может быть, то, что я пишу, плохо и никому не нужно?» И, как всегда, когда эта мысль появлялась, он поспешил ее опровергнуть.

Чего ждать от этих сельских читателей, что они понимают? Не подскажешь — не поймут, что хорошо, что плохо. Да и вообще — все это весьма субъективно: Лев Толстой Семеновым восхищался, Чехову «Фома Гордеев» не нравился… Пойми, кто прав, а кто ошибается.

Так рассуждал Тополев, но все же чувствовал, что в рассуждениях этих есть нечто очень зыбкое, даже нечестное. «Уехать», — подумал он. Это было бы, пожалуй, самое лучшее — не видеть больше ни старика, ни Асани, ни хмурой его жены. Уехать. Все были бы удивлены, даже взволнованы. Искали бы причину столь внезапного и непонятного отъезда. Ну и пусть. Собственно говоря, они только этого и заслужили. Асаню жалко? Да нет, пожалуй. Двадцать лет не видел — и еще столько мог бы не видеть.

Да, уехать было бы проще всего, но Васицкий предупредил, что поедет на своем газике по окрестным селам… А идти в колхоз, просить машину неудобно, да и как объяснить неожиданный отъезд?

Вторая причина, из-за которой нельзя уезжать именно сегодня, — Юлька. Не то, чтобы хотелось ее увидеть, а просто было нужно. Почему? Он не отдавал себе в этом отчета. Конечно, она несколько интересничала, но это получалось очень мило…

Мысли его прервал Васицкий. Он приподнялся на раскладушке и спросил:

— Голова болит?

Тополев ответил, что голова не болит, но брага — удивительная гадость. Васицкий кивнул:

— Отрава.

Потом они оделись, по очереди умылись в кухне. Элла Егоровна поставила тарелки и графин той же самой браги, но Тополев есть и пить отказался и вышел на улицу. С удовольствием вдохнул морозный воздух. Постоял у ворот. Куда деваться? Идти к брату? Там наверняка все еще уборка…

Тополев медленно шел по улице. Кажется, в этом вот месте, где теперь мягкими волнами лежит снег, стоял когда-то домишко, а в нем жила у дальнего родственника на хлебах девчонка из соседнего села. Кончала десятилетку. Длинноногая, загорелая. Шея у нее пахла сухой пшеничной соломой. Или это только казалось? Она была старше Ильи года на два и, расстегнув пестренькую кофточку, позволяла ему целовать свои взрослые груди с розовыми напряженными сосками. Нехорошая была девчонка, не по возрасту чувственная, но тогда казалось, что лучше ее нет. Где теперь эта Зина? Должно быть, замужем за каким-нибудь заготовителем или председателем сельпо, отцвела, поблекла, нарожала кучу ребятишек. Если б он не уехал тогда, кто знает, как сложились бы их отношения? И был бы он, возможно, каким-нибудь завхозом или кладовщиком. И опять испытал он удовольствие от сознания того, что стал Вадимом Тополевым.

За деревней белела нетронутая березовая роща — кладбище. Было холодно и красиво — на белых стволах розовые лучи солнца. Ветви шевелил ветер. Снег укрыл и могилы, и деревянные пирамидки с красными звездами. Кресты торчали по грудь в снегу. Тополев постоял немного, почувствовал, что замерз, и направился к Асане.

— Всю деревню прошел, и никого знакомых… Или не узнаю? А пришел на кладбище — все знакомые.

— Отца-то могилу нашли?

— Нашел, — кивнул Тополев.

Асаня, должно быть, почувствовал неправду — отвернулся.

— Ну, давайте за стол. Катя ушла, а нам кое-что оставила. Ради встречи и ради новоселья… Вася, иди. Хватит валяться.

Из-за перегородки вышел Василий Лихачев. Они виделись мельком, когда перевозили Асаню.

— Вот теперь я узнал тебя, — сказал Тополев.

— Слава богу, — усмехнулся Лихачев, — а то я все боялся, вдруг не узнает?

Тополев внимательно посмотрел на него и ничего не ответил.

— Я водку не пью, — сказал он, заметив в руках Асани бутылку.

— Вот и напрасно, — проговорил Лихачев. Он выпил стакан, не стал ничем закусывать и ушел за перегородку. Через некоторое время позвал Асаню.

— Ты вот что, — заговорил он сначала тихо, потом все громче. — Юлию Александровну знаешь? Так вот, мне с ней надо поговорить. Понимаешь, крайне надо. Будь другом — сходи, скажи, я жду. Пусть сюда придет. Всего два слова. Но чтоб не откладывала. Скажи, очень нужно. Или постой… Дай карандаш. Я напишу ей. А впрочем, не надо записки. Так скажи. Где она может сейчас быть? В библиотеке?

Тополев, затаив дыхание, слушал, и даже сердце у него забилось учащенно. А Лихачев продолжал:

— Если в библиотеке, отзови, чтоб Иван Леонтич ничего не знал.

— Ни в какой она не в библиотеке, — возразил Асаня. — Она в сельсовет поедет. Должно быть, дома, собирается… Но я скажу.

— При Настеньке ничего не говори… Или обожди. Никуда не надо. Я сам…

— Куда ты сейчас?

— Это верно… Так все же сходи. Как у тебя нога? Ты не осуди… Милый ты человек. Дай я тебя поцелую. Понимаешь, такое дело. Один раз в жизни бывает. И обратно пойдешь — еще одну белую…

— А может, не надо? Я ж не буду. Мне тоже в сельсовет, свидетелем.

Когда Асаня ушел, из-за перегородки появился, пошатываясь, Лихачев. Сел напротив, водрузил на стол локти и уставился на Тополева пьяными глазами.

— Что вы так смотрите? — спросил Тополев.