Росс Кинг - Домино

Тристано дождался, пока девушка поднимет груз. Цвет ее лица был таким нежным и девственным, что она походила скорее на певицу или музыкантшу в одном из самых известных городских ospedali [97]— Пьета, Мендиканти или Инкурабиль, нежели на обитательницу не менее пресловутого городского борделя. Тристано знал, впрочем, что между двумя учреждениями существовала самая тесная связь: многие юные выпускницы приютов обретали приют под иным кровом, чем и объяснялась присущая некогда венецианским куртизанкам редкая утонченность. Большинство этих созданий начинало жизнь (как, например, Маддалена) подкидышами на ступенях лечебницы или церкви, но столь низкое происхождение ни о чем не говорило, поскольку такие найденыши нередко являлись отпрысками в высшей степени благородных семейств, кои — вполне оправданно — соблюдали строжайшую экономию по части наследников. В результате подобной практики только один сын, обыкновенно самый младший, вступал в брак, тогда как его братья лишались возможности расплодиться — и тем самым раздробить древний род и столетиями накопленное фамильное состояние. Разве мало великих семейств погубило себя посредством беспутных порождений чресл собственных сынов? Однако для этих сыновей оставаться холостыми вовсе не означало сохранять целомудрие: они скрашивали скорбное домашнее одиночество услугами любовниц, которые пользовались большим спросом и время от времени, следуя природному ходу вещей, одаривали их младенцами. Законнорожденность этих нежелательных подношений, ввиду тех правил, по которым они и явились в мир, никогда не признавалась, и потому они препровождались в ospedali. По достижении требуемого возраста девушки становились или музыкантшами, или же любовницами нового поколения вынужденных холостяков, а порой совмещали в себе и то и другое. Едва девушка подняла корзину наверх и скрылась из виду, Тристано постучал в дверь этого внушающего доверие дома: на его зов явилась служанка, которая проворно пригласила свою хозяйку. Миловидная девица была одета с большой пышностью: на ней красовалось расшитое золотом платье с низким decolletage и широко раздутые юбки, отделанные кружевом. На искусно подрумяненной щеке, возле больших подведенных глаз чернела мушка.

— Signora, — нерешительно проговорил Тристано, с поклоном снимая шляпу.

Девица скороговоркой бросила какую-то фразу служанке, которая тотчас исчезла. Ох, уж эти венецианцы! Тристано едва улавливал смысл ими сказанного: сплошь шепелявят, глотают гласные, комкают слоги, пропускают слова — ничего не разобрать. Он почувствовал, что краснеет.

— Signora, — повторил он, внезапно ощутив в себе силу родного, необработанного крестьянского наречия. Тристано владел голосом, возможно, лучшим из тех, что когда-либо слышались в храмах и театрах Венеции, однако у Флориана и в других кафе завсегдатаи высмеивали его якобы вульгарную речь и неправильное произношение. Пел он как ангел, а говорил, казалось его собеседникам, будто козопас.

Однако девица, не выказав и тени насмешки, приветливо улыбнулась и потупила глаза.

— Не бойтесь, — произнесла она чуточку медленней, и звучание ее слов походило на текучий плеск фонтана у дверей. — Я знаю, зачем вы пришли, signore.

Итак, этот юный английский лорд ожидает его здесь. Впору только диву даваться, хотя не исключено, что его светлость использует публичный дом наподобие своего клуба в Лондоне, куда ему доставляются газеты и письма, трубка из табачной лавки и одежда от портного. Насколько же все-таки цивилизованы эти англичане! — усмехнулся про себя Тристано. Девица впустила Тристано в дом, отняла зонтик, с которого вода стекала ручьем, и поместила его в корзину у двери, наполненную до краев — силы небесные! — доброй полудюжиной столь же мокрых зонтиков. Выходит, ни дождь, ни неурочный час, ни время года не оказывали ни малейшего влияния на негоции хозяйки. Хозяйка подвела Тристано к основанию несоразмерно величественной лестницы, достаточно широкой для целой процессии. В комнатке слева Тристано увидел молодую девицу в дезабилье, которая обесцвечивала свои длинные волосы зловонной серно-свинцовой мазью с квасцами. В другой комнатке две девицы, одетые более строго, упражнялись на скрипках; третья, сидевшая рядом, читала книгу.

Очаровательная спутница Тристано поманила последнюю пальцем; та отложила книгу — по-видимому, греческий перевод Ветхого Завета, что должно было подразумевать как ученость, так и набожность, присущие читательнице, — тщательно пометив страницу закладкой. Выйдя в коридор, она торопливо сделала реверанс.

— Простите, signora. — (Но хозяйка дома уже исчезла за тяжелой завесой.) — Прошу прощения, signorina, — обратился Тристано к юной образованной особе. — Тут, очевидно, произошло какое-то недоразумение.

Однако особа ухватила его за руку и рывками — дерг, дерг — потянула вверх по широкой лестнице. Тристано, старавшийся не отстать, то и дело спотыкался. Наверху коридор расходился на две стороны. Они свернули налево, в настоящий лабиринт, минуя пышноцветные комнаты, декорированные бахромчатыми тканями с вышивкой, которые свисали со стен громадными складками; всюду висели картины в тяжелых рамах, пол покрывали толстые ковры; виднелись карнизы, отделанные тонким листовым золотом; везде блестела лаком мебель, а вазы своими формами повторяли очертания девических тел. И вот они в крохотной спальне с шафрановыми стенами, где нет ничего, кроме кровати с множеством китайских украшений, застеленной необъятным стеганым одеялом.

— Вы не так меня поняли, — прошептал Тристано, убедившись, что знакомого лорда с трубкой во рту за чтением английских газет он здесь явно не застанет. Но в этот миг упала складка занавеса, а спутница Тристано тесно прижалась к его животу.

— Позвать горничную, чтобы она помогла мне раздеться?

— Нет. Прошу вас…

— Если угодно, можете за мной понаблюдать. А захотите помочь…

— Нет-нет, не надо…

Но она уже распускала корсаж, а накидка, словно сама собой, соскользнула с ее плеч. Глазам Тристано (из-за давления корсета снизу) предстали обнажившиеся груди с удивительной приметой — созвездием родинок в форме буквы W, Кассиопеей.

Изумленный Тристано со страхом вперил взгляд в эту надпись на теле. В голове у него промелькнуло: «Теперь все твои тайны раскрыты…»

На половине пути через Кампо-Сан-Поло Тристано осознал, что за ним наблюдают — возможно, даже преследуют.

Дождь прекратился; солнце успело вынырнуть из пелены туч, чтобы потонуть за постройками Каннареджо, которые отбросили на сатро чудовищно удлиненные тени. И вот здесь, в сгущавшейся тени церкви Сан-Поло — ряженая фигура: центурион.