Росс Кинг - Домино

— А ваш поклонник? — спросил я, отложив кисти и краски в сторону. — Что с ним?

В лице Элиноры выразилась печаль — и вскоре ей снова потребовалось воспользоваться носовым платком.

— Больше я его не видела, — нашла она, наконец, в себе силы ответить, — с того самого первого дня, когда он предательским образом поселил меня под кровом миссис Кук — под кровом публичного дома. И все же, глупышка, в те вечера, которые я проводила у окна, выходившего на площадь, я то и дело его высматривала в надежде, что однажды не только в воображении, а наяву увижу, как он бежит ко мне через площадь, восклицая: «Элинора, Элинора, ради Бога, прости меня, я никогда больше тебя не брошу!» А я ему в ответ: «Роберт, Роберт, любовь моя…» Но увы, увидеть его снова мне больше не довелось.

Да, подумал я, возможно, что так. Я, однако же, его видел — видел, со всей несомненностью, причем не так давно: Элинора показывала мне миниатюру, с которой не расставалась все эти годы, и слезы даже самой горькой обиды не сумели смыть (а мода не поколебала привязанность моей натурщицы) черты франта в обшитой золотом треуголке, чья рука, затянутая в тонкую белую перчатку, довольно кокетливо подпирала щеку ее обладателя.

Мое величайшее изумление от сделанного открытия вряд ли убавилось, когда по возвращении на Хеймаркет я обнаружил новое письмо от Пинторпа: во всяком случае, оно вызвало у меня не меньшее замешательство, чем полученное неделю назад.

Я зажег свечу и прочел о том, как при изучении трактата Соама Дженинса под названием «Вольное Исследование Природы и Происхождения Зла» моего друга поразил и устрашил малоутешительный тезис автора, согласно которому мы, возможно, являемся всего лишь предметом забавы для высших существ, кои «обманывают, терзают и губят нас единственно в Целях собственной Пользы или собственного Удовольствия.

Таким образом, Объекты, окружающие нас в Пространстве, не только не существуют материально, как предположил мистер Беркли, но и являются, по-видимому, жестокими Трюками злоумышляющих противу нас Божеств». Эта вызывающая серьезное беспокойство вероятность, обрисованная мистером Дженнинсом, побудила моего друга безотлагательно искать поддержки в «Размышлениях» Декарта, который задолго до того не без успеха бился над этой тревожной проблемой: «Применив свой философский Метод Сомнения, названный Мыслитель указал, что мы должны чаще подвергать Сомнению Свидетельства наших Чувств — даже самые очевидные и неоспоримые; к примеру, то, что сегодня вечером я сижу у своего Камина в Халате, а на Столе передо мной разложены писчие Принадлежности: Перо, Бумага, Чернильница. Декарт задался вопросом: откуда нам знать — не употребил ли некий Злой Гений свою грозную Силу, дабы ввести меня в Заблуждение касательно не только Предметов Обстановки, но также Неба и Земли, и даже меня самого?»

Решение этой дилеммы, надо полагать, заключалось для Декарта в способности сомневаться, каковой он головокружительным приемом отводил главное место: «Исходя из Наблюдений нашего Философа, Сомнению может быть подвергнуто все, помимо самого Сомнения. Если я усомнился в собственном Существовании — или в Существовании своих Рук и своего Халата, это Действие, которое не подлежит Отрицанию, само по себе доказывает то, что я существую, а равно существует и мое Сознание, ибо в противном Случае каким Образом я мог бы питать Сомнение? Вера, Убеждение, Истина — все они, Джордж, должны поэтому всецело зависеть от Сомнения, Область коего им необходимо преодолеть. Ибо Храм Веры надо воздвигать из строительных Камней Сомнения».

Итак: Истине, задумался я, изобретя новую метафору, предстоит явиться взору после усердной работы ластика Сомнения. Я с сомнением воззрился на «Даму при свете свечи» и медленно провел пальцем по грубой и неровной поверхности холста.

А потом плюхнулся на свою лежанку, где все мои сомнения и страхи стер ластик Сна.

И вот наступил вечер, на который был назначен маскарад. Топпи постановил, что мы должны прибыть в Воксхолл-Гарденз в портшезах, чтобы «утереть публике нос». Я согласился на подобную расточительность, однако скоро пожалел о своей уступчивости: носильщики, выросшие у дверей, как только Уилрайт объявил, что уже восемь часов, заломили за милю целый шиллинг. В итоге, когда мы, не задерживаясь, отправились по Брук-стрит к югу — в сторону Беркли-Сквер, я с каждым шагом все больше сокрушался о судьбе моего кошелька.

Меня мучили также опасения, что с нашей черепашьей скоростью мы доберемся до места назначения в Ламбетском приходе (я озабоченно подсчитал, что дорога туда обойдется нам в хорошие два шиллинга) уже к окончанию празднества. Мои страхи только усилились, когда мы оказались на Пиккадилли и на повороте к Сент-Джеймс-стрит столкнулись с огорчительнейшими препятствиями: обе улицы были запружены сплошным потоком карет, экипажей, фаэтонов и портшезов, ничем не отличавшихся от нашего. Весь город, казалось, устремился вместе с нами к Воксхоллу. Чародеи в масках, набобы и флоридские короли глазели из окон повозок, медленно продвигавшихся по улице. Кое-кто из участников маскарада разделял наше нетерпение: там и сям поминутно возникали шумные свары. Компания арлекинов и пьеро в наемном экипаже вступила в битву с одноконным фаэтоном, в котором сидели испанец и охотник в белых штанах из оленьей кожи, за право въезда на Литтл-Джермин-стрит; а поскольку одержать победу в этом сражении никому не удалось, то обе колесницы застряли вплотную друг к дружке, будто корабли, угодившие на мель. Немного погодя мы стали свидетелями единоборства католического священника с одетым в черное квакером без маски: противники обменивались оплеухами посреди забитой народом улицы за Сент-Джеймским дворцом: их ретивость поощряли кучки ряженых пешеходов, сверх всякого обыкновения донельзя увлеченных перипетиями теологического спора.

Топпи, чей портшез несколько меня опережал, ничуть не трогала ни эта суматоха, ни бессчетные препятствия. По его словам, Достойные Особы намеренно прибывают в Воксхолл с опозданием — в тот час, когда заурядная публика вынуждена разбредаться по постелям с тем, чтобы наутро быть в состоянии открыть ставни своих кузниц и мясных лавок — «или чем там еще занимаются эти простолюдины». Топпи находился в приподнятом настроении, упиваясь собой и, если точнее, своим костюмом. Озабоченный тем, чтобы его узнавали все и вся, через каждые два-три шага он поднимал маску якобы по необходимости — вставить в глаз крошечное стеклышко; затем, с притворным ужасом взирая на кишевшую людьми улицу, вздыхал, качал головой, цокал языком, а тем временем ловко кидал во все стороны вороватые взгляды, дабы определить, кто воздал должное его пышному наряду. В самом деле, подобное зрелище трудно было обойти вниманием. Топпи был приятно удивлен тем, что макароническое одеяние сделало его особенно заметным, несмотря на изоляцию в портшезе, ибо ввиду огромного парика ему пришлось высунуть голову из одного окна, тогда как из другого торчала, подобно епископскому жезлу, разукрашенная трость, не раз подвергая опасности стекла уличных фонарей или же глаза скачущей лошади, а то и неосторожного пешехода.