Сергей Парфёнов - Виа Долороза

Кортеж черных машин выехал из заводского двора и направился к санаторию красноярского крайкома, расположенного на берегу скованного льдом, застывшего в зимней спячке Енисея. Проехав с десяток километров, машины въехали через охраняемые милиционером витые чугунные ворота и остановились около нескольких обшитых лиственницей двухэтажных коттеджей. Это и были "Сосны" – крайкомовский санаторий. Бельцин не слишком любил отдыхать здесь, даже будучи руководителем края. Тут он обычно принимал важных московских гостей, а отдыхающим его чаще можно было видеть в родном Бутково – селе неподалеку от Красноярска. Там он, как все, таскал ведра от колодца, рубил дрова, правил, если надо, покосившийся забор. "Надо жить так, как живет простой человек, – любил частенько говорить будущий президент. – Только так можно понять нужды людей. А если в обществе чего-то не хватает, то не хватать должно всем поровну!" И люди видели, что у "их секретаря" слова не расходятся с делом…

Теперь оглядывая почти не изменившуюся территорию санатория, Бельцин обернул лицо к Егорову:

– То, что порядок поддерживаешь – молодец! А это что ещё такое? – он кивнул на незнакомое ангароподобное строение в глубине территории. Егоров смутился – ответил невпопад:

– Да вот… Зал для боуллинга соорудил… Миникегельбан… Хорошо руку развивает, глазомер… Стресс опять же помогает снять.

– Ты б лучше крытый корт построил, – проворчал Бельцин. – Чтобы, понимаешь, можно было в теннис или в волейбол поиграть!

Егоров втянул голову в плечи и постарался сменить тему:

– Владимир Николаевич, может сначала слегка перекусим, а потом в баню?

Бельцин скосил на него взгляд и у Егорова от этого взгляда пробежал неприятный холодок по спине.

– Кто ж в баню на сытый желудок ходит? Ты что, Степан Алексеевич? Нет, сначала в баню, потом за стол!

И они направились по расчищенной от снега асфальтовой дорожке, обильно уставленной по бокам фонарями, к одноэтажному зданию, стоящему на самом берегу Енисея. Баня была большая, – с длинным, мраморным бассейном, с застекленными матовым импортным стеклом душевыми и с блестящим хромом и кожей баром… Бельцин быстро разделся и вошел в помещение парилки. Зайдя, плеснул на раскаленные камни из стоящей в углу резного ковша раствором эвкалипта и с удовольствием забрался на широкий полок. По парилке волнами пошел густой ароматный чад.

Следом в парилку зашёл Егоров, посмотрел на градусник – термометр показывал 105 градусов (это при паре-то!), – но ничего не сказал, уселся рядом с Бельциным, поджал под себя бледные волосатые ноги. За Егоровым потянулись остальные сопровождающие, согласно иерархии… Через несколько минут на голых телах парящихся появились крупные капли пота, кожа раскраснелась и стала темно-розового цвета.

Бельцин спустился с полка, подошел к распаренным в пиве сосновым веникам и, выбрав себе попушистее, начал охаживать им себя по бокам и по спине…

– Давайте, Владимир Николаевич, я вас, как в старые времена пропарю, – предложил ему Егоров.

– Давай, Алексеич!

Бельцин опять забрался на полок и растянулся во весь свой статный, почти двухметровый рост. Егоров взял веник и начал шлепать Бельцина по спине, ногам и ягодицам. Бельцин после каждого удара удовлетворенно кряхтел, – веник оставлял на его теле густые бурые пятна.

– Ну все! – наконец обессилено выдохнул Егоров, вытирая рукой обильно струящийся со лба пот. – То, что надо!

Бельцин тяжело поднялся, вышел через боковую дверь бани и оказался на берегу Енисея. У кромки берега во льду зияла недавно прорубленная широкая, черная полынья. За президентом из бани тут же появился начальник президентской охраны Кожухов. Разбрызгивая сильным, рослым телом фонтаны брызг, Бельцин нырнул в обжигающе холодную воду и мощно поплыл брассом, делая широкие гребки. Следом в студеную воду спустился Кожухов, поплыл осторожно. Прошло несколько секунд, а Бельцин все плавал и было не похоже, чтобы он собирался возвращаться в теплую негу парилки. Видя, что шеф и дальше готов продолжать купание, к нему подплыл Кожухов и прерывистым от холода голосом выдохнул:

– Владимир Николаевич! Поплыли обратно… Вам-то уж наверное все равно… А я ещё хочу детей иметь…

Бельцин ожег его рассерженным, выпученным глазом, недовольно фыркнул, но повернул к берегу. Выйдя из воды, зачерпнул большую пригоршню снега, обстоятельно растер себе грудь, живот, плечи, и только затем вернулся в баню.

Когда они с Кожуховым ввалились в парилку, – оба красные, ошпаренные едким морозцем, Егоров завистливо посмотрел на рослую фигуру Бельцина.

"Медведь! – подумал он. – Черт его знает, что будет с Михайловым, а этот… Этот прет как танк! Энергия из него фонтаном, сил немерянно, подомнет, кого хочешь. Надо будет его держаться… В случае чего припомнит, что мы с ним пуд соли съели… Ну, а если Михась его сковырнёт – ну, тут ж, извините … Все-таки не простой бывший начальник приезжал, – президент России… Всенародно избранный… Так, что – черт не выдаст, свинья не съест! А там посмотрим…"

Наташа сидела в ярко освещенном вагоне подземного поезда, который нес её по горьковско-замоскворецкой линии. На карте метрополитена, висевшей над ней, эта линия была отмечена ярко-зеленой прямой. Вокруг Наташи стоял, сидел столичный люд, читая газеты, рассматривая отпечатанные на плохой бумаге свежие гороскопы, о чем-то оживленно споря, стараясь при этом перекричать шум громыхающей подземки.

После десяти лет отсутствия, Москва показалась Наташе какой-то взъерошенной, растрепанной и суетливой. Причем это было не похоже на деловую, упорядоченную суету, скажем, того же Нью-Йорка, – это было совсем другое, броуновское движение, порожденное не совсем понятным внутренними силами. Чувствовалось, что с людьми что-то происходит и это что-то захватывает их своей непредсказуемой новизной, ломает привычный ход вещей, и в тоже время несколько пугает надвигающейся неизвестностью. Но даже при всех этих зримых и буквально ощущаемых кожей переменах Наташе все ещё представлялось невероятным, что она, Наташа Крамер, в девичестве Наталья Ростова, снова находится в своей родной Москве. Десять лет назад, когда её отец, высокопоставленный дипломат, попросил политическое убежище в США, казалось, что этот путь для неё будет заказан навсегда, но вот теперь она, гражданка США, более того – сотрудница "Голоса Америки", может совершенно спокойно приехать сюда и ходить по улицам, узнавая с детства знакомые московские проулки, смотреть из своего номера гостиницы "Националь" на кремлевские звезды и темно-малиновый фасад исторического музея. "Перестройка", это новое русское слово, которое во всем мире теперь знали также хорошо, как и другие известные русские слова – "спутник" и "калашников", эта перестройка оказалась тем самым заветным ключиком, который открыл ей двери на родину. И вот теперь вагон московского метро нес её к тому месту, где ей очень хотелось побывать.