Томас Лер - 42

Трижды полдевятого, как обычно при пробуждении. Часы на правой руке, коллекционный экземпляр за 260 000 швейцарских франков, часто мешают мне сильнее, чем пара часов на левой, хотя именно для правого запястья я выбирал самую легкую модель. Метод триангуляции времени был предложен ЦЕРНовским физиком Лагранжем, и многие взяли его на вооружение уже в первые дни. Хотя в периоды нервозности люди склонны впадать в крайность, как, например, переводчица советника Тийе, которая в один прекрасный солнечный день появилась с пятнадцатью часами всевозможных моделей: вмонтированными в колечки, цепочки, брошки. Или Шпербер, ставший похожим на нарядный бунчук в жилетке, нашпигованной карманными часами. За все эти годы безвременья ни один из моих женевских шедевров часового искусства не был пойман на измене. Только я должен носить их беспрерывно, каждый божий полдень, даже когда на мне, как в данный момент, не надето ничего другого, и я иду по фиалковому ковру спальни навстречу горничной, которая, не дрогнув ни единой ресничкой, дружелюбно придерживает тяжелую входную дверь моего номера. Марципановое личико, выглядывающее между оборками воротника и белым чепчиком, не выказывает изумления. Розоватость щек не имеет отношения к тому, что состояние моих чресл позволяет повесить на меня еще одни часы; нет, это — неприкрашенный румянец, врожденный солнечный ожог, отметивший ее в материнском чреве лет сорок тому назад. Аккуратную стопку белья в руках горничной увенчивает белоснежный халат. Так что я чувствую себя вполне комфортно, выходя в коридор. Там, как и давеча, стоит, отважно наклонившись вперед, словно готовясь к первому удару гольфа, клетчатый лорд, которого вторгшийся в реку времени ловильный крюк зацепил возле лондонского клуба года этак 1932-го и перетащил в «Виктория-Юнгфрау» нулевого года; лорд вперился взглядом в свой левый каблук, в липкую грязь из пространственно-временной чревоточины. Два господина столь же благородной, но уже современной выделки направляются к лестнице, за ними — типичный тренер по гольфу с бронзоватым отливом и в шортах и дама с летящей собачкой. На всех лицах, да и на шерстяной мордашке терьерчика, левитирующего где-то на уровне колен, нет ни тени испуга или тревоги, как нет их и у горничной, и у всех людей, встреченных мною за пять дорожных и десять цюрихских дней и во время всего путешествия в Цюрих из Мюнхена. С того самого происшествия на Мариенплац я пока не видел ни одного исключения; годы безвременья промелькнули для всех незаметно, как полет одной секунды. По крайней мере, для нетронутых, как, к примеру, эти постояльцы отеля, снова вечно входящие в лифт, или посетители бара, не расплескавшие ни капли своих аперитивов. На резиновых ковриках спортзала замерла пятерка одноногих: левое колено поднято, руки повисли под тяжестью розовато-лососевых металлических гантелек — дрессированные лошадки-гимнастки, галопом вырвавшиеся из смертельной зоны «си-ни». Начался двадцать второй день с тех пор, как тает моя вера в секунду сорок шесть.

И все-таки нужно верить. Прыжок в воду сквозь лед депрессивности. На чернильно-синие, под мрамор, колонны вдоль бассейна насажены тонкие трубки темного металла. Их венчают круглые лампы, огнями взлетно-посадочной полосы отражаются в метровых толщах стекла в бассейне. Пока я еще не выпрыгнул из халата навстречу светящимся дорожкам, меня мог бы предостеречь вид скрытой под резиновым анемоном дамы с воздетой дланью в плену стеклянного слитка с бахромой на противоположной стороне, или же бледный грузный ластоногий тюлень в зеленых плавках примерно в полуметре подо мной. И все же я прыгаю, однако не разбиваюсь и не скольжу по поверхности, словно упавший нудист-фигурист, но погружаюсь в почти привычную, слегка бурлящую, прохладноватую, податливую массу — почти так же встречала нас хлорированная вода бассейна прежде. Это почти хранит иллюзию. Надежду, что ледяная алогичность бытия обернется спасительным сном, от которого можно очнуться. Я плыву, а тюлень прочно застрял сзади в желе. В моей власти вырвать даму с анемоновой головой из ее стеклянного колпака и запечатать в хрустальном гробу, как Белоснежку.

Верить. Движениям, застылости.

Бетонная полоска Пункта № 8. Часы 42-й секунды, когда мы метались между павильонами — куры на серой разделочной колоде мясника-времени. Никакой крови. Смерть мадам Дену была чистой. Пока не осознали, что дальнейших экзекуций не предвидится. Пока не стало ясно, что самолет так и будет недвижно висеть в летнем небе над нашими головами. Бессмысленно гипнотизировать погасшее табло лифта и стучать кулаками по гулким металлическим дверям с безутешностью вдовы неопределенного срока. Мы могли и по сей день можем вертеть ключ зажигания в машине, дергать педаль мотоцикла, нажимать на кнопки радиоприемника. Вертеть, дергать, нажимать. Хоть что-то. Можем даже вести нормальную беседу — разумеется, если говорим с себе подобными и соблюдаем правила. Согласно меловым наброскам Мендекера, каждого из нас всегда окружает одиночная шарообразная сфера. Наслаиваясь друг на друга, они образуют куполообразную форму, похожую то на арахис, то на виноградную гроздь, в зависимости от количества людей, готовых обречь себя на тесноту автобуса или, лучше сказать, лифта. Уже на Пункте № 8 мы обнаружили, что в силах создать социосферу — раскинуть невидимую и небезопасную общественную палатку, где вновь возможно бросить предмет на несколько метров или перекрикиваться на довольно большом расстоянии.

Единодушно было решено оставить труп мадам Дену на заднем сиденье одного из автобусов. Секундная стрелка ее овальных золотых часов, замершая, едва от умершей отошли на два шага, была самым надежным доказательством консервации.

Софи Лапьер не захотела покинуть Пункт № 8. Принудив ее наконец отказаться от попыток расцарапать Мендекеру лицо, с ней оставили двух журналистов, ее знакомых еще по прежним временам — до тех пор,

пока не стронется с места лифт или не произойдет еще что-нибудь. Медленно подкрадывалась мысль, что, должно быть, не одна Софи потеряла спутника жизни. Происходящее на твоих глазах — катастрофа, а для соседнего квартала — всего лишь газетные новости. Твой муж, который пятнадцать минут назад пропустил тебя наверх, в мир живых, и теперь парит в шахте лифта, абсолютно реален. Но стоило нам пересечь границу, очерченную лимузинами и ЦЕРНовскими автобусами, и выйти на шоссе к Мейрину, как дальнюю и вымышленную перспективу полностью застил непосредственный, кристально-чистый и зримый пейзаж: корка пакового льда до самых небес на полях и деревьях, давящая специфической тяжестью летнего воздуха при +27° в тени, подростки на мопеде, парочка машин, к которым мы медленно и рассеянно приближались. В следующее мгновение птицам — лететь бы дальше, веткам — клониться под ветром; а зайцу на склоне — лучшей участи, чем оказаться в руках восторженного мальчугана и сразу же (после краткой судороги, как прежде у чайки и официантки) упасть в траву под всхлипывания разочаровавшегося ребенка. Стеклянная стена, что морочит нас иллюзией замороженного мира, должна бы, кажется, разбиться вдребезги уже при следующем шаге. Тем не менее многие бесстрашно выходят на шоссе, включая ЦЕРНистов, которых через километр пешей прогулки поджидает особый законсервированный артефакт: двое их достойных коллег по дороге к Пункту № 8, запечатанные в густом зеленовато-никотиновом растворе внутри пыльного «рено». С доверчивостью ребенка, который обеими руками пытается схватить острие ножа или огонь, мы толпимся перед радиатором машины, которая в следующую секунду, возможно, опять понесется со скоростью 50 или 70 км/ч. Но уже никто не думает о возможном ускорении, даже ученые, огорченные поначалу при виде коллег, которые, однако, вовсе не выглядят недовольными или озадаченными — просто оцепеневшими. Нужно ли открыть дверцы? Мендекер, Калькхоф и Пэтти Доусон, расплющивая носы, прижимают лица к боковым окнам. Тишины больше нет: беспрерывно образуются социосферные палатки, акустические двух-или трехместные гостиные с сюрреальными разговорами, растерянным бормотанием, неловкими попытками успокоить друг друга.