Томас Лер - 42

Всем показалось разумным предложение Берини идти прямиком в штаб-квартиру ЦЕРНа, расположенную в получасе ходьбы от Пункта № 8, а как только появились первые дома с палисадниками и сфотографированными хозяевами, застывшими в виде пугал или утрированных садовых гномов, мы невольно ускорили шаг, подбадривая отстающих, будто нам предстояло как можно быстрее, объединенными усилиями рвануть в центральном здании какой-то самый главный рычаг красного цвета, чтобы с чудовищно-спасительным воем сирены все опять пришло в движение.

Во что-то нужно верить. По дороге сквозь деревушку Мейрин многие из нас полагались на ученых, которые сразу стали держаться вместе — по привычке, а быть может, для самозащиты. Попались, спаслись, были помилованы восемь ЦЕРНистов: во главе — выдающийся (1 м 94 см) Мендекер с непропорционально большим мальчишеским лицом, какое может быть только у Самого Главного Начальника; его чуточку кривоногая, чуточку пучеглазая и все-таки очень привлекательная ассистентка Каролина Хазельбергер; Калькхоф — человек с мыслящими кишками; Пэтти Доусон в очках, запотевших с самой секунды катастрофы; а также Хэрриет, Берини, Лагранж и Хаями — двое последних в куцеватых летних костюмчиках с пиджаками через плечо имеют вид мелких мафиози после похорон дружка, заработавшего свинцовое отравление.

Шпербер уже на пути к ЦЕРНу взялся за составление своего «Перечня». Два больших школьных класса, шесть футбольных команд, аудитория не самой популярной университетской лекции (релятивистская динамика для пешеходов), небольшой конгресс, участникам которого устроили прогулку на свежем воздухе по пыльной проселочной дороге на фоне гигантских фотообоев — вот примерно кем мы себя ощущали, семьдесят человек (или же шестьдесят девять, перед мысленным взором эпитафия: мадам Софи Дену, 1939 — О, R.I.P. [13] R.I.P., Rest In Peace — покойся с миром ( англ. ). ), нанизанных на асфальтовую ниточку, неторопливый слалом среди редких машин и пешеходов, чьи окоченевшие фигуры оживляют окрестности ЦЕРНа и аэропорта Куантрен в 12:47. Слишком много вопросов, чтобы предлагать или делать что-то иное, кроме как идти в ЦЕРН. Слишком много убийственных ответов на тротуарах, в палисадниках, за ветровыми стеклами, верхом на трехколесных велосипедах. Вдруг мысль выстреливает в самолетную вышину, так что далеко под нами лежит налитый свинцом меандр Роны и Арвы, размашистый серебристо-серый рельеф женевских крыш, запрудивших западный берег Женевского озера, как прибитая течением сплавная древесина, да и все озеро, стальное, синее, с абрисом летящей на юг птицы, верхняя граница крыла которой очерчена побережьем Ваадта, с поворотной точкой, изгибом позвоночника в Лозанне, крылом, опущенным в Шаблэ, и клювом, указующим на Тонон-ле-Бен, стало быть, вновь — чайка, покрывающая тенью десятки тысяч людей… Но уже следующая мысль локальна и ограничена. Она появилась внезапно, и даже сам Шпербер позднее не мог сказать, кто первый подал идею, будто мы находимся в глазу урагана, более того — что мы-то и есть центр силы этого урагана, точнее, антиурагана, парализующего, замораживающего под солнцем все, к чему приближается, словно ДЕЛФИ зарядил нас какой-то разрушительной энергией и именно мы — причина общего оцепенения. Поэтому Хэрриет предложил проверить часы людей безвременья (несколько падений как результат неприлично близких контактов, и затем все больше — осторожные поцелуи рук издалека, даже, строго говоря, не рук, а запястий и хронометров). Присмотревшись, всегда замечаешь некоторую хаотичность, но все же средним значением бесспорно было 12:47, в то время как наши часы с небольшой разницей показывали 4 часа дня. Если разрушительный импульс исходил от нас, то действовал он молниеносно и на много километров.

Все чаще и острее: отсутствие Карин и присутствие Анны. Боишься задохнуться, сердце бесится, когда глядишь по сторонам на открытом пространстве, хочется располосовать ножом безумный холст вокруг, чтобы прорваться к жизни через раны в лживом воздухе. Я почти не слушал, когда два австрийских журналиста (Штайнгертнер и Малони, номера 22 и 23) взяли меня в тиски, как арестанта, для удобства разговора. По их убеждению, ЦЕРН сознательно вызвал это явление. Пожилая чета застыла перед собственным домом, словно в танцевальном па. Чучело жесткошерстной таксы, задравшей лапу у фонарного столба, точь-в-точь как живая, даже с короткой вечной струйкой мочи. Я указал австрийцам, что ЦЕРНисты, судя по всему, так же шокированы и беспомощны, как и все остальные. Но австрийцы возразили, что, по-видимому, существует иная группа — истинные зачинщики и метатели бомбы замедленного действия. Однако тут Шпербер прервал их разоблачения, беззвучно с нами заговорив. Подойдя ближе, он связал наше трио сфер в квартет. Так зарождался его «Перечень», пока в сыром и схематичном виде. Опрятным почерком часовых дел мастера он записал наши имена на полях информационной брошюры ЦЕРНа, положив ее на крышу итальянской спортивной машины, забальзамированной в процессе обгона: «№ 21. Хаффнер, Адриан, род. 1965. Некогда проживал в Мюнхене, журналист». И добавил себе под нос:

— Павший жертвой злободневности.

На первой странице брошюры — многоспиральная мандала столкновения частиц. Сверху надпись: «ЦЕРН. Международная лаборатория по исследованию физики частиц… примите участие в одном из величайших приключений человечества». Мы обогнали спортивную машину. Вскоре на горизонте показались плоские постройки и шеренга флагштоков, где соизволили вывесить флаги две дюжины спонсорских наций.

Вода способствует иллюзии нормальности, особенно если быстро плыть и нырять — она, булькая, давит на уши, а взгляд загораживает серо-зеленая волна. Так было и когда-то прежде. Выныриваешь — и через миг тишина лопается, словно проколотый пузырь, а на тебя обрушивается акустический переполох: детские вопли, свист, плеск, крики. В закрытом бассейне отеля «Виктория-Юнгфрау» поздним летом, в полдень, разумеется, гораздо спокойней. Здесь была бы уместна мертвая тишина. Тогда капли, падающие с моего тела на водяную броню, звенели бы, как жемчужины или рисовые зерна по тарелке. Прошла четверть часа, а ластоногий, через которого я перемахнул одним прыжком, так и не вынырнул. Женщина в анемоновой шапочке по-прежнему неподвижна в ледяной пелене, поблескивающей вокруг поднятой руки и разбивающейся о левое плечо. В длинной череде моих гостиничных бассейнов мне хорошо запомнился этот, в стиле ар деко. Я позабыл тюленя (по-моему, шестидесятилетнего), ноне анемоно-вую даму и не маленькую рыжеволосую девушку с кошачьими глазами, вытянувшуюся на кафельной скамейке. Ее перевернули и разрезали купальник на уровне продолговатого, пахнущего кокосом пупка. Когда? Так было уже вчера, а может, и три года тому назад. Избегайте крытых бассейнов. Не такое уж невыполнимое желание встретить одного из наших приводит в бассейн самого дорогого отеля в городе. Ничто не льется. Из кранов, душей, садовых шлангов, под которые мы подставляем руки и головы, выплескивается лишь скудная порция. Будто на тебя вяло плюнул, всегда один-единственный раз, большой чванливый зверь — хранитель водотока.