Богдан Коломийчук - Людвисар. Игры вельмож

— То есть… духи?..

— Да, да. Разве вы до сих пор ни с кем не встречались?

— Слава богу, нет…

— Ну, тогда имеете такую возможность.

— Да что вы, господь с вами!

— Совсем от рук отбились. Появляются средь бела дня.

Дедок постучал, и голос коменданта пригласил его войти.

Пан Бень, боязливо крестясь, переступил порог и замер, не смея пошевелиться.

— А, пане Бень! — обрадовался бурграф. — Эй! И почему вы перекрестились? Прогнали моего друга… Хотя, если откровенно, то я сам это делаю, когда мне надоедает болтовня. Ха-ха! Тогда его как ветром сдувает.

Бень начал понемногу оправляться, склоняясь к мысли, что бурграф и его слуга за этот год совсем сошли с ума.

Подали обед, и это заставило его забыть про все ужасы, которые он пережил за полдня: бешеную морду бургомистра, выход на Замковую гору и, наконец, ощущение потустороннего мира, что превзошло все ужасы, до сих пор пережитые. Обед был на удивление вкусный, и пока пан Бень отдавал ему должное, бурграф внимательно перечитывал адресованное ему послание.

Сильвестр Белоскорский был среднего роста, крепкого телосложения, но уже в летах мужчина. Длинные седые волосы, как туман, спадали ему на плечи с высокого и морщинистого лба, под которым, прикрываясь дугами бровей, виднелась пара быстрых синих глаз. Шрам на левой щеке и сломанный нос выдавали в нем старого солдата, которому должность коменданта мощнейшей на Галичине крепости досталась совсем не даром. Над острым выбритым подбородком примостился широкий рот, всегда готовый растянуться в дружеской улыбке.

Он сосредоточенно читал, пока пан Бень поглощал пироги с капустой, запивая их пивом из здоровенной кружки.

— Ну, что, мой друг, вы готовы провести опись имущества его величества? — спросил бурграф, когда гость все умял и выпил.

— Конечно, — ответил пан Бень, вытирая губы, — это чудное пиво придало мне воодушевления.

— Только вчера привезли монахи. Наисвежайшее, — похвастался бурграф.

— Узнаю, узнаю, — довольно молвил толстяк, поглаживая брюхо, — бернардины?

— Бернардины, — ответил комендант, — а как вы угадали?

— Только они умеют сварить так, что одной кружкой не напьешься, — ответил Бень, — скажите, а его у вас много?

— Да хоть утопиться!

— Неужели?

— Ей-богу, не сойти мне с этого места!

— Вот если, к примеру, умереть, — философски разглагольствовал Бень, — то хотел бы себя утопить в пиве.

— Да ну! Бог с вами, Бень, вы же ни в одну бочку не влезете!

— Зато в мой живот поместится целых две! — захохотал Бень.

Между тем сметливый слуга принес еще одну кружку пенистого напитка, который гость так же, как и перед тем, за несколько мощных глотков отправил себе в желудок.

— Ну что, — сказал он после того веселым голосом, — а теперь к делу.

— Начнем с моего дома, который также является собственностью его величества, поскольку дан мне его милостью, — сказал бурграф.

— А может, с пушек и пороха? — почесывая затылок, спросил урядник.

— Успеем, пане Бень, успеем, — сказал комендант, — дайте себе покой.

— Так-то и так, — сказал тот и двинулся вслед за хозяином.

Они посчитали мебель и картины, сундуки и часы, что достались Белоскорскому от предыдущего бурграфа.

— А еще — два привидения, — добавил комендант. — Они живут в моем доме, но я не знаю где. Умерли, говорят, лет сорок назад…

Пан Бень вытаращил глаза, но в тот же миг появился слуга с пивом, и он лишь махнул рукой.

— Привидения, говорите? Так и запишу: «Двое душ умерших… Когда? Так… 1527 года Божьего от чумы…»

И шепотом добавил:

— Может, это не хозяин, а я с ума сошел? Пива бы пить меньше… А может, больше…

Далее они вышли из дома и двинулись к кухне. Пан Бень уже не мог идти прямо по кладкам, а месил сбоку грязь.

— Кучки, — обратил его внимание бурграф, — запишите, пан Бень, и их.

— Вправду, — сказал тот, — погодите-ка, я их посчитаю…

С этими словами пан Бень под громкий смех кухарок бросился бегать за свиньями, а поскольку те каждый раз разбегались кто куда, он частенько останавливался, почесывая пером в затылке.

— Или это так долго считать пару кучек? — смеялись кухарки — веселые женщины с распахнутыми и потными пазухами.

— Пару? — удивился Бень. — Да их тут двадцать, не меньше!

— Пусть будет двадцать, — окликнул бурграф. — Пишите, Бень, и идем на кухню.

— Записал! — ответил урядник и двинулся прямо к девушкам.

Те, лишенные мужского внимания, рады были и такому поклоннику. С веселым визгом стайка нимф вбежала в кухню. Даром что пузо заняло чуть ли не полкухни, благодаря своей щедрости пан Бень успевал привечать всех.

Много еще выпил и записал в тот день чиновник из магистрата. Когда он захрапел в конюшне, перечисляя лошадей, бурграф позвал к себе слугу и сказал:

— Скажи драбам, чтобы пана не трогали, но присматривали. Бьюсь об заклад, его и волы не перетянут в приличное место. И еще отправь посланника в ратушу, передай бургомистру, что я согласен и жду.

Тот молча кивнул и двинулся выполнять поручения…

А пан Бень мирно спал, улыбаясь, как ребенок.

«…А во дворе, — написал он, — свиней видимо-невидимо, бесчисленное количество… И все, как одна, хитрые, что сосчитать их нельзя. В погребе стоит бочка с капустой, еще одна — с квашеными яблоками, что их осталось сто с лишним штук, и бочка с рыбой…Только та была такая старая и вонючая, что считать я ее не смог. А еще девушки, что их было трое душ. У каждой — перси упругие и свежие, как молодые груши. А что в кухне было жарко, то я мог считая и ошибиться».

Служанка попросила разрешения зажечь еще одну свечу. Ляна подняла на нее усталые глаза и едва слышно спросила:

— Зачем, Вирця?

— Я не вижу ваших волос, пани, — объяснила девушка, — кажется, будто расчесываю саму темноту.

Хозяйка улыбнулась.

— Тогда зажги…

Служанка наклонила горящий подсвечник к другой, спящей свече, которую огонь мигом пробудил. Несколько капель воска, что падали на стол, девушка ловко поймала в ладонь и застывшими крошками положила под пламя.

— Не больно? — спросила пани.

— Да нет, — весело ответила Вирця, — печет недолго.

Темнота глубже забилась в уголки, и в комнате стало светлее.

Служанка положила на стол деревянный гребень и, откинув волосы девушке за плечи, спросила, готовить ли их ко сну.

— Нет, Вирця, — ответила Ляна — я же говорила, что не буду спать. Заплети косу…

Веселунья закусила розовую губку и снова взялась за работу.

— Ой, пани, — через минуту снова весело отозвалась она, — но, право, ничего не вижу…

Голос ее звучал, как весенний ручеек.

— Хватит, Вирцю, — вздохнула панна, — не до озорства мне. Плети…

Коса была заплетена. Она нежно касалась тонкой Ляниной шеи и сбегала дальше, поверх ее платья, что в темноте казалось серым, а однако было любимого белого цвета.