Тарас Рыбас - Красный снег

Невыспавшийся, бледный, чернощекий от выросшей за ночь щетины, сотник смотрел неуверенно и тревожно на собравшихся людей. Перед ним расступились, когда он сделал шаг к Катерине.

— Пришла глянуть, кого вы тут пристрелили, — сказала Катерина, не дожидаясь, пока он заговорит.

— Конокрада, — глухо произнес Коваленко.

— Что ж, и конокрад — человек.

— Не знаю, — озадаченно и с удивлением сказал сотник.

— А то кому и знать! — сердито ответила Катерина.

Коваленко вопросительно повел взглядом по хмурым лицам. Нервно одернул кожушанку, опушенную серым каракулем. Хорошо она сидела на нем, как будто для парада сшитая. Одного этого было бы достаточно, чтобы выделиться среди собравшихся, одетых кто во что горазд, а больше в шахтерки. Было, кажется, и другое, что разобщало их. Коваленко вдруг понял, что между ним и этими людьми стало убийство, в необходимость которого они не верили. Он убивал на войне, даже не зная, кого убивает. Убитые им безвестно оставались на поле, вытоптанном конскими копытами. Никто не спрашивал его, были это хорошие или плохие люди. Никто не заглядывал ему в лицо после того, как он возвращался из атаки. Все было иначе. За убийство даже хвалили. А этот убитый, хороший он или плохой человек, все равно оставался для сотника укором. Думали, наверно: «Велика ли провина — увести коня? Да и подранить мог, не убивать…»

— А если я вам скажу, — теряясь перед осуждающим молчанием, сказал Коваленко, — что конокрад от Черенкова явился…

На него смотрели молча, без сочувствия. Растерянность сотника не прошла незамеченной. Она только усилила подозрение.

— А Черенков завтра всех перевешает! — раздраженно вскричал сотник.

Никто не отозвался и на это.

— Конокрад — вашего Сутолова брат! — продолжал он все с большим раздражением. — Может, нужны ему были не только кони. Всем известно, что Гришка Сутолов собирался в Казаринку с карательным отрядом…

Глаза зло округлились. Катерина заметила в них страх перед молчанием стоящих. Он не понимал, почему они молчат, и растерянно ждал, когда кто-то заговорит.

— Чего вы?.. — спросил он крикливо.

Катерина не слушала его. Почему-то ей вспомнился обещанный отъезд из Казаринки в фаэтоне. «Отцом-матерью поклялся бы в верности, а потом бросил бы, сволочь… Ишь как его перемучило — ноги в коленях дрожат…»

— Чего молчите? Друг вам?.. А говорили, будто один кабатчик Филя ему друг. Всем жалко!..

«Дурак!» — подумала о кричащем сотнике Катерина.

— И тебе жалко? — обратился к ней сотник.

Она пошла со двора. За ней сразу же ушел Алимов, а потом — Петров и Аверкий.

Уходили не оборачиваясь, гасили лампочки. Свет их был ни к чему: на востоке гуще засветилось голубое небо, а хребты облачных гор стушевались, как бывает, когда близится снегопад.

Коваленко изумленно глядел вслед уходящим. Во дворе оставался Филя. Он медленно отступал от сотника, боясь, что тот еще что-то выкрикнет о дружбе с Гришкой Сутоловым.

Услышав от Аверкия слова сотника, Сутолов сразу же вызвал в Совет Филю. Терзаемый сомнениями, как поступить после случившегося ночью, Сутолов грозно посмотрел в лицо кабатчика и сказал:

— Твоему слову не поверю, хоть ты тут икону целуй!..

Филя сробел. Все в Казаринке знали, что Гришка Сутолов когда-то дневал и ночевал в кабаке. Поди докажи Петру Сутолову, что связи между ними не было. Сутоловы все балашманные, лучше с ними не связываться. У Петра теперь власть, подведет под тюрьму-каторгу. Оправданий слушать не захочет. Права голоса Филя не имеет. Кабак закрыли. Теперь-то им, возможно, деньги понадобятся… У них-то ни копья, только обещают людям зарплату. Кабатчика можно пограбить, у кабатчика есть. А чтоб легче с ним было договориться — в тюрьму его за связь с Гришкой…

Вернувшись домой, Филя немедленно собрался в дорогу. «Уходить надо поскорее…» — решил он твердо.

На улице встретился Пашка. «Ничего, с ним удобнее выбираться из поселка — никто не прицепится с расспросами…»

— Куда собрался? — спросил Пашка.

— Мое дело — знай ходи, — неопределенно ответил Филя.

Пашке было все равно, куда направляется Филя. Ему главное, чтоб не скучно было идти на Громки.

— Давай топай, — сказал он, зашагав вперед. — Про Гришку Сутолова слыхал? Нет Гришки…

Филя промолчал.

— Вот и посуди, что такое законная власть, а что анархия!.. Вышняков мне все доказывал, будто законная власть легче для человека, чем анархия. А какая разница? У кого пушка в руках, тот и закон. Прицелился, гахнул — и лети на небо, рассуждай, какая тебе власть больше по душе.

— Начинается заваруха, — осторожно заметил Филя.

— Какая заваруха? Война, — пророчески просто сказал Пашка.

— Кто с кем?

— Ну вот Сутолов с Сутоловым.

— М-мда, — сдержанно промычал Филя.

Он опасался Пашки: этот всего наговорит, но и сам кому угодно может рассказать о чужом, потаенном. Для него как будто не существовало границ дозволенного и недозволенного. Как получится, так и будет. Пашка, наверное, считал, если сам он весь на виду, значит, и все должны быть такими же. Никаких секретов не должно существовать. Не зря болтает про анархию.

— Скажу я тебе, — произнес Пашка с непонятным восторгом, — скоро такой ералаш начнется, что и подумать страшно!

— Ты-то чему радуешься?

— Так, интересно.

— Мне вон торговлю запретили…

— Какое такое право они имеют запретить твою торговлю? — опять оживленно заговорил Пашка. — Людям надо — продавай. А почему следует запрещать то, что людям надо?

— Не знаю…

Филя слушал рассуждения Пашки, не теряя из виду дороги — не появится ли на ней кто? Окраинные хаты Казаринки остались позади. Впереди была чуть заметная полоса санного пути и необъятно широкая заснеженная степь. «К Громкам не пойду, чего там делать, — решил Филя. — Еще с версту потопаем — там поворот на Чернухино. Схожу к Надежде, у нее неделю побуду, пока позабудется этот проклятый Гришка…»

— Ничего у них не получится с этой властью, — не умолкал Пашка. — Люди — они все за такую власть, чтоб им не мешала. А потом — финансы. Нет ни одного человека, кто бы их умел считать. Забавно, конечно, глядеть, как Вишняков кабак запрещает. У забавы век короток. А дальше как? Да, может, от кабака тебе, дураку, прибыль была бы? Тут государственный ум нужен!

Филя настороженно опустил голову. «И эта балда про доход от кабака говорит. Значит, слышал где-то такой разговор…»

— Тебе-то никакая власть не помешает до баб ходить, — сказал он зло, чтобы остановить Пашку.

— О финансах не хочешь говорить, давай о бабах, — засмеялся Пашка. — Ты тож не святой: по Надежде мы будто свояки…

— С Надеждой у меня коммерция.

— Знаем мы эту коммерцию!