Станислав Венгловский - Полтава

— Казаки! Гетман увёл войско на помощь царю! Шведы бьют царских солдат, а те грабят наших людей! А ещё — убивают насмерть! Шведы нам не вредят! Только просят продавать хлеб.

— Враньё! — закричали гультяи. Кто-то — в морду приблудника. — Твои шведы нашу веру топчут!

Весёлый всадник утёр рукавом яркую кровь под носом и выхватил из-за пазухи бумагу:

— Пусть грамотеи читают!

Петруся нашли возле горшочков с красками. Втащили в корчму. Он только глянул на бумагу — чудо! Огромными битыми литерами, по-нашему: король шведов, готтов и вандалов, Карл XII!

Высокие слова заткнули гультяям пасти. Даже толстый корчмарь замер — с раскрытым ртом и огромным жбаном в руках. Кружки, кубки, макитры — всё отодвинуто.

— Ну что там?

— Король пишет: шведы не трогают мирных жителей.

— Ты кто такой? — спросили гультяи; среди них громче всех рыжий Кирило. — Кто дал цидулку?

Но больше не совали в морду кулаками. Приблудник насмешливо повёл отчаянными глазами. Сам высок, крепок, словно пан, — откормлен, хоть одевайте сотником или полковником. Он и сознался:

— Я служил в гетманском войске. Кто признает? Ну?

Петрусю достаточно взглянуть на толстую шею да широкое лицо:

— Сотник Онисько!

Человек и глазом не моргнул:

— Этого казака мне приказывали вязать! Да разве мог я оставаться там? Царь окружил старого гетмана своими солдатами. Ступи не так — на кол! А гетманово войско разбегается. Не на нас идут шведы. Вырвем наши вольности! Будет Украина свободной! А то царские офицеры казаков за наймитов считают!

Его заглушили крики:

— Значит, швед сюда идёт?

— Пусть батько ведёт! Ляшских панов прогнали — и своих прогоним к чёртовой матери!

Атаман Голый спал в сарае на сене — его разбудили. Для верности рыжий Кирило плеснул на огромную голову ведро холодной воды. И как был, в мокром красном жупане, усадили атамана на коня.

— Веди! Народ просит!

— Гетман уже повёл казаков на шведа!

— Веди! Веди!

Ой как много люда вокруг хутора! Далеко разнеслась молва о смелом атамане. Ржут кони, блестят сабли — не удержать гультяйского моря. Взмахнул батько саблей, вытащенной из ножен:

— Слуша-ай! На панское кодло!

— На панское кодло! — полетело по лесу.

Солнце ещё дарило теплом. Деревья в жёлтых листьях. Следы на песке такие торопливые, колёса погружались глубоко — везли паны добро!

— На Гадяч! — закричали. — Свою старшину над собой поставим!

Атаман Голый хотел показать, что не раздумывает ни минуты, разрешает брать и Гадяч. Словно есть у него сила сдержать люд.

Петрусь — со всеми. В жёлтом лесу осталась размалёванная хата. Смоют дожди со стен яркие цветы и кичливых петухов... Галя снова в седле, рядом. Прыткая, потому что с малых лет ездила с хлопцами на конях без седла, держась только за гриву, а здесь — в седле! Одетая в синий казацкий жупан, в казацкие красные штаны на широком очкуре, в шапке-бырке, она похожа на молоденького безусого казака. Никто не догадывается, что у казака под шапкой копна густых чёрных волос.

— А в Чернодубе будем, Петрусь?

— Не знаю, Галя.

Петрусь не ругал себя больше за то, что не отвёз девку под Киев, к её троюродной тётке, как обещал. Зачем? Коли здесь — буря...

— На Гадяч! — не утихало. — На Гадяч!

Только шумело под низкими тучами. До них доставала пыль, поднятая неисчислимыми копытами.

Онисько-приблудник стал у батька правой рукою. Батько, опытный рубака, ещё и не взмахнул саблей, как Онисько уже сбил конём сердюка и компанейца, вздумавших защищаться.

Ветром ворвались в Гадяч. Хотели проскочить сквозь высокие ворота да изрубить казацкую залогу. Только замковый господарь знал службу. Ворота своевременно закрылись. Залога выкатила пушки, они плюнули с вала огнём — обезумевшие кони еле унесли отчаянных подальше от смерти.

Зато предместья клокочут.

Петрусь с Галей тоже на майдане. Чернодуб не так и далеко от Гадяча, но Галя о селе не вспоминает. Девушку покорила езда. Её сабля сверкала над лошадиной гривой, однако Галя в ужасе отводила взгляд от пролитой крови...

На майдане высокие дикие груши с мелкими редкими листочками. Трава по его краям зеленеет по-весеннему. На зелёном подаёт голос забытая кем-то коза...

Когда Петрусь с Галей пробираются к высокому крыльцу, на котором творится суд, на крыльцо вдруг выводят нового узника в богатой одежде. Человека поворачивают лицом к толпе. Батько Голый спрашивает:

— Оце... Кто скажет? Га?

— Купец Яценко! — ревёт в ответ толпа. — Дворец выстроил! Знаем!

Издали сверкает железо на башне в том месте, куда указывают сотни рук. Даже Псёл под осенним солнцем не может так сверкать.

— И Яценка на дуб!

— Его за что? Отпустите! Торговлей занимается...

Многие голоса оправдывают купца. Яценко же смотрит на людей, но глаза его ничего не видят от страха.

— Галя! Постой здесь!

Петрусь бросается к крыльцу. Нужно подсказать атаману... Но пока пробирается, бывший сотник Онисько уже что-то шепнул атаману и обращается к толпе:

— Люди! Казаки! С купцом поговорю сам! Скажет, где деньги!

— Бери! — отвечают хохотом. — С твоею мордой катом быть!

Яценка заталкивают в дом. Под рёв толпы да гул церковных звонов выводят других. Толпа уже кричит, что народ взялся за оружие и в соседних городах да местечках, — вся гетманщина бьёт проклятых. Вот бы запорожцам подать весть!

Батько Голый глядит на человеческое море очень внимательно, и Петрусю, таки пробившему дорогу к крыльцу, кажется, что атаман сегодня обязательно раскроет перед всеми людьми свои тайные намерения.

Киевский митрополит Иоасаф Кроковский, возвращаясь из Москвы, заехал на гетманов зов в Борзну. В сильной печали выходил старик из покоев дома, перед которым толпилось казацтво, кареты, кони. Жёлтый отблеск свечей струился по чёрно-седой бороде, а сосредоточивался он в сердцевине золотого креста. На крупных ласковых глазах стояли слёзы. На пороге митрополиту встретился стольник Протасьев, присланный царём. Склонившись для благословения под митрополичью руку в пышном рукаве, стольник с немым вопросом взглянул на святого отца, но вместо ответа услышал тяжёлый вздох. И так понятно: смятенная душа вот-вот оставит иссохшее тело.

— Не спит. Еды не принимает, — прошептал Протасьеву в полутьме покоев генеральный писарь Орлик.

Полковники со всех сторон стояли молча. На шляхетном лице умирающего проступила прозрачная благостность.

— Помогла молитва, — раздался шёпот.

Гетман вдруг шевельнул серыми устами:

— Поеду... За мной везут мою домовину...

Говорил умирающий чётко. Протасьеву припомнились рассказы о крепких стариках, которые до смерти сохраняют понимание и речь, и он почтительно сунул в жёлтые руки указ с большими красными печатями.