Джалол Икрами - Поверженный

— Жаль, что я не смогу пойти с тобой, — сказал он. — Я хорошо знаю Асада, его сильные и слабые стороны, достоинства и недостатки. Боюсь, он может обмануть тебя…

— Конечно, вы знаете его лучше. Но у нас особый отряд, все молодежь — горцы, две легкие горные пушки, колесные и ручные пулеметы, сильные лошади… Добравшись до Байсуна, мы не сразу кинемся в бой.

Сначала разведаем местность, узнаем обстановку, постараемся окружить Асада, только потом перейдем в наступление.

— Будьте осторожны, бдительны! — сказал Хайдаркул. — Асад не зря прячется… он боится самого себя, боится всех, даже своих людей… Он может изменить свое лицо, появиться неожиданно, откуда ты его и не ждешь… обмануть и оказаться рядом с тобою… Плохо то, что уловками, хитростью, обманом он старается привлечь на свою сторону население окрестных кишлаков, бранит всюду правительство Бухары, обвиняет его перед народом. Ты знаешь об этом… Поэтому надо повести дело осторожно, терпеливо. Старайся найти помощников себе среди людей Асада, свяжись с Ойшой, она смелая… И сообщай мне обо всем, пиши! Помни, что Ойша и Раджаб-биби — пленницы, что они — в руках Асада. Как бы он не расправился с ними, бедными…

— Я думаю об этом. Буду осторожен.

— Ну и хорошо… хорошо…

— К тому же, — сказал Карим, — у нас есть приказ товарища Турсуна Ходжаева…

— Какой приказ?

Карим не успел ответить. Сильная боль пронзила все тело Хайдаркула, он застонал и схватился за сердце. Подбежала медсестра, которая была тут же в палате, сразу дала ему какое-то лекарство, сказала Кариму, чтобы он уходил. Растерянный Карим не знал что делать. Вошел доктор, вывел Карима из палаты, вернулся и сел у изголовья больного…

Страшная боль длилась почти полчаса. Врачи сделали все что могли — и добились улучшения.

Через полчаса Хайдаркул успокоился, закрыл глаза, стал ровно дышать. Только перед закатом солнца он очнулся, спросил, приходил ли Асо. Ему ответили, что доктор запретил всякие посещения. Хайдаркул умолил позвать доктора. Пришел доктор. Хайдаркул сказал, чтобы обязательно пропустили к нему Асо и юношу по имени Мирак, что у него к ним важное дело, а потом он больше ни о чем не будет просить. Доктор понял, что, если не исполнит эту просьбу, состояние больного ухудшится, и приказал сестре: когда придут эти люди, допустить их к Хайдаркулу на пятнадцать минут. Но ничего съестного у них не брать.

И вот они пришли и сидели возле Хайдаркула — Асо и Мирак.

— Я долго жил, — говорил Хайдаркул тихим голосом. — Жизнь бросала меня то в жар, то в холод, я испытал и горечь и сладость ее. Не буду жалеть, если и умру теперь. Но меня угнетает, что я не выполнил просьбу моего друга Сайда Пахлавана — не вывел в люди его сына Мирака, не направил его учиться. Это я поручаю тебе, Асо-джан.

— Не говорите так! — возразил Асо, у которого сжалось сердце. Вы поправитесь, встанете, закончите все свои дела…

— Не знаю, сынок, не знаю! Конечно, как говорят, пока корень в воде, есть еще надежда, что будут плоды. Так и я: пока сердце не перестанет биться, буду надеяться, что еще увижу Мирака взрослым, образованным, хорошим человеком. Но кто знает… Все может случиться…

Оттого, что Хайдаркул говорил это тихим, слабым голосом, Мирак не выдержал и расплакался.

— Не плачь, сынок! — сказал Хайдаркул. — Лучше дай мне обещание, что пойдешь учиться. Мать твоя не одна, с ней твои сестры, есть зятья, есть кому помогать ей. А ты должен учиться. Поезжай в Ташкент или в Москву, учись! Я верю, что ты станешь хорошим человеком. Что скажешь?

Мирак плакал и не мог сразу ответить.

За него ответил Асо:

— Конечно, он обещает. Разве он может вас не послушаться?

— Обещаю… — тихо сказал Мирак.

Хайдаркул улыбнулся и, помолчав минуту, добавил:

— Будь молодцом, сынок! Учись, стань грамотным, образованным человеком! Я ничего не скопил за свою жизнь, да и наследников нет у меня. Но все то немногое, что у меня есть, мой домик и двор, я завещаю Мираку. Прошу тебя, Асо, напиши от моего имени такое завещание и принеси завтра, чтобы я подписал его.

Асо кивнул головой в знак согласия, не в силах вымолвить что-либо. Слезы душили его.

Один-одинешенек, лежал Низамиддин в темной кишлачной хибарке на грязной кошме, положив под голову хурджин. На нем не суконный голубой костюм назира, а грубые защитного цвета панталоны, светлый легкий халат, остроносые бухарские сапоги, поношенная каракулевая шапка… Он без пенсне, три дня не бритый подбородок покрылся густой щетиной.

Лежа в этом бедном крестьянском жилище, он восстанавливал в памяти события последних дней. Да, многое отошло в прошлое власть, роскошь, комфорт, покорные слуги и высокие друзья, настало время лишений, оторванности от всего, чем жил раньше, унижений — и ко всему этому надо было привыкать…

Низамиддин был неженкой, баловнем, привыкшим к богатству и роскоши. Он был капризен, разборчив в еде, высокомерен с людьми, никогда не говорил с сослуживцами как равный… А сейчас он лежит на грязной, полной блох кошме и со вчерашнего дня не съел ни кусочка хлеба. И был даже доволен, потому что при выезде из Бухары не знал, удастся ли ему вырваться из рук ЧК. Не доехав до Кагана, он оставил нанятый фаэтон и до заката солнца шел по полю, заросшему колючками и лебедой, сторонясь людских глаз. Лишь когда стемнело, он, усталый и разбитый, пришел на вокзал.

То, что произошло на станции Каган, повергло его в смятение, он едва не умер от страха. Шел девятый час, в зале ожидания горели фонари. Он сидел среди разных людей, вокруг были и русские, и казахи, и узбеки, и таджики. Ни одного знакомого. Это было хорошо. Воздух в зале ожидания был спертым, вонючим, вокруг курили махорку, рядом возились дети, спали, ели, тут же мочились, голова кружилась от невообразимого шума, криков, говора людей. Но выхода не было — приходилось терпеливо ждать. Он сидел с краю на длинной скамье и держал в руках газету, но не читал, а закрывался ею от каждого вновь входящего человека.

Он еще не купил билет: у кассы стояла большая очередь. Он подумал, что сядет в поезд без билета, а там скажет, кто он такой, заплатит за место в вагоне. В это время к нему подошел мужчина в форме железнодорожника, остановился перед ним и, запинаясь, на ломаном узбекском языке сказал:

— Вас спрашивает начальник, просит, чтобы вы зашли к нему в кабинет.

Низамиддин оцепенел: он решил, что получен приказ о его аресте, что сейчас его повезут обратно в Бухару. Но, несмотря на страх, охвативший его, он взял себя в руки и строго сказал:

— Вы, наверное, ошиблись. Вы знаете, к кому обращаетесь?

— Нет, я не ошибаюсь, — отвечал железнодорожник, — я знаю: я говорю с назиром внутренних дел Бухарской республики.