Карин Эссекс - Клеопатра

— Если пожелаешь, можешь не заходить, а только заглянуть внутрь через одну из открытых дверей, — предложил проводник.

Вдоль длинной колоннады, ведущей к зданию Курии, на грубых веревках висели какие-то мячи. Римляне ходили мимо этих странных шаров, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть их, посмеяться или прочитать, что написано под ними на подиумах. Клеопатра заинтересовалась. Охранники, которые повсюду следовали за царевной, тоже ускорили шаг.

Оказавшись в нескольких шагах от подвешенных шаров, Клеопатра вдруг резко остановилась и схватилась за живот. Тимон, который приблизился сзади, взял царевну за плечи и развернул в другую сторону. Авлету и остальным проводник сказал:

— Повелитель, прошу тебя, не подходи ближе.

Покровительственно обнимая Клеопатру за плечи, Тимон сказал:

— Я так привык к этому зрелищу, что успел позабыть, каким ужасным оно кажется тому, кто видит это впервые.

На веревках висели не мячи, а человеческие головы. Отсеченные головы. Их вывешивали для устрашения тех, кто устраивает заговоры против правительства. Кожа на головах приобрела гнилостно-зеленый цвет, глаза глубоко утонули в глазницах, рты, раскрытые в последнем предсмертном крике, зияли темными провалами. Клеопатра распрямила спину, высвободилась из объятий Тимона и пристально посмотрела в лицо мертвеца. На подиуме под головой красовалась простая надпись: «Враг государства». Под другими головами помещались более подробные рассказы о злодеяниях этих политических преступников. Местные жители спокойно прогуливались мимо, не обращая ни малейшего внимания ни на египетскую царевну, ни на гротескное зрелище. Эти ссохшиеся головы преступников как будто стали привычной деталью мозаики, которую они видели много раз. Только изредка какой-нибудь любопытный прохожий останавливался, чтобы прочесть перечень преступлений казненных.

Ни одна из этих голов не принадлежала чужеземцу. Все преступники были римлянами. Их осудили и обрекли на смерть такие же римляне, когда политический ветер изменился и подул в другую сторону. Тимон сказал, что это вовсе не нововведение. Головы политических преступников вывешивают на Форуме уже больше сотни лет.

— В прежние времена все римляне были крестьянами, и самые богатые, и самые бедные. Простые люди, которые вставали с восходом солнца и трудились в поле до позднего вечера. А теперь каждый римлянин считает, что должен жить как царь и обладать царской властью. Это головы тех, кто претерпел неудачу в честолюбивых устремлениях или помешал другим осуществить их планы.

— Я видел достаточно, — сказал Авлет. — Прошу тебя, отведи нас обратно в наш дом.

Царь велел Тимону и охранникам идти впереди.

— И как эти люди могут вмешиваться в наши дела? — прошептал Авлет так, чтобы его услышала только Клеопатра. — Посмотри, что они творят со своим собственным народом!

— Это загадка, отец. Они желают повелевать миром, но не могут управиться даже с собственной страной. Чем же все это закончится?

— Ни слова из дома. Ни слова от Деметрия. И Рим не послал в Египет ни единого человека нам на помощь. Ни единого человека! Мы живем на занятые в долг деньги в этом сумасшедшем месте, которое боги покинули на произвол безумцев. Что же с нами будет, дитя мое?

Клеопатра не ответила. Что такого могла сделать она, двенадцатилетняя девочка, чего не смог бы совершить царь, ее отец? Авлет тяжело вздохнул и забрался в повозку. Под его весом повозка накренилась к царевне. Клеопатра отскочила назад, надеясь, что повозка не перевернется и не раздавит ее насмерть в этом странном и опасном городе.

Цезарь вскинул голову и расхохотался. Ему подумалось, что Сенат напоминает мужское естество: сильное и бессильное, твердое и мягкое, наступающее и отступающее. Непреклонное и дрожащее. И у Сената, у этого органа, имелись два «яичка» — Катон и Цицерон. Цезарь успешно справился с удалением одного из них. Теперь остается удалить второго — и кастрация будет завершена.

Цезарь пребывал один в своем обиталище в Цизальпинской Галлии — не так уж далеко от Рима, чтобы не вспоминать об этом городе постоянно. Здесь он разбил лагерь, дабы убедиться, что дела в Риме идут в соответствии с его замыслами и желаниями, — убедиться прежде, нежели он окажется слишком далеко, чтобы принять соответствующие меры, если, паче чаяния, политическая стихия обратится против него. Восемь легионов, находящиеся под его командованием и расквартированные в двух днях пути от города, заставят Фортуну, богиню удачи, по-прежнему выступать на его стороне.

Цезарь откинулся на спинку кушетки, набитой конским волосом. Эта кушетка была принесена сюда из столицы специально для него. Обычно Цезарь не питал склонности к роскоши, но ему нравилось после долгого, многотрудного дня ощущать затылком и спиной мягкую ткань обивки. Предаваясь телесному отдыху, он размышлял о Цицероне. Ничего такого не было в Цицероне, кроме его речей, но что это за речи! Сколь великолепно они составлены и какой глубокой страстью проникнуты! И как часто Цицерон обращал свой дар, свою способность обличать и высмеивать против своего друга Цезаря! Страстные многоречения Цицерона подстегивали храбрость тех сенаторов, которые противостояли Цезарю, заставляя их чувствовать себя более сильными, более храбрыми и более готовыми к борьбе, чем они были на самом деле. И потому Цицерон должен уйти — по крайней мере, на время.

— Эта мера должна быть лишь временной, — сказал Цезарь Клодию в последний день своего пребывания в Риме. — Невзирая на всю тяжесть его вины, я не желаю, чтобы он претерпевал длительное наказание.

— А он поистине виноват, — подхватил Клодий, не разделявший добрых чувств Цезаря к старику. — Тщеславие никогда не было добрым другом. В политике он прыгает из стороны в сторону, подобно дитяти, играющему с веревочкой. Его склонность к обличительным речам убивает все остальные его достоинства. И он не умолкнет просто так, даже если я прикажу ему.

— Должен признать, что все это правда, но я все же люблю этого старого болтуна.

Цицерон настолько помог Цезарю в работе над сочинением о латинской грамматике, что тот намеревался препоручить ему весь дальнейший труд. Он не одобрял цветистого стиля письма, присущего Цицерону, — такой стиль давно уже вышел из употребления, но в нем заключалась и своя прелесть, какой подчас обладают многие старинные вещи. Насколько Цезарь мог судить, в Риме ныне имелись лишь две головы, способные вместить все тонкости политики, философии, искусства, науки и риторики разом, да так, чтобы при этом владелец оной головы был знатоком в каждой из этих областей знания, — его собственная и Цицерона. Конечно, таланты Цицерона не распространялись на еще одну область гения Цезаря — военное дело. Но это не имело значения. Цицерон был достаточно отважен, когда к нему взывала страна. И ныне ему предстояло заплатить за эту отвагу, правда, не слишком дорого. Цезарь был уверен: настанут более счастливые времена, и вот тогда-то он проследит, чтобы Цицерону было возвращено прежнее — и даже более высокое — положение.