Франц Энгел - Мера Любви

Епархия Джованни простиралась от реки Мерси на юге до реки Риббл на севере и от Холмов на востоке до самого моря на западе. Приходы были обширными, но малолюдными. Настоятели приходских церквей страдали от нищеты и невежества. Провинциальные священники стеснялись перед Джованни своего семейного положения, неприятно унижались, страшась кары, лишения сана. Напрасно. Джованни не был скор на порицание, уж тем более на наказание. Он, прежде всего, стремился всех понять, и оттого ему быстро становилось всех жаль. Как же иначе, когда все они были по-своему правы: лиши бенефиция человека, едва понимающего слова мессы, и вовсе некому будет служить; выгони из дома священника его жену и детей, куда они пойдут? Даже хуже, если он не ослушается приказания и не возьмет их назад, прогонит навсегда. Что с ними тогда станется? Джованни не мог так поступать, перед ним были живые люди, со своими радостями и горестями, причем он видел, — горестей на их долю выпадало куда больше. Они жили как могли, даже по-своему старались, они страдали, боялись, они верили в Божию справедливость, но уже не надеялись на Господне милосердие. Джованни экзаменовал их, говорил с ними, отвечал на их вопросы, извел всю свою бумагу, записывая для них молитвы и даже целые службы, он отпускал им грехи, и ему часто приходилось ободрять их. В итоге он оставил всех на своих местах.

Когда, во исполнение просьбы аббата Бернарда, Джованни подъехал к его «скромной обители», аббат со всей братией вышел встречать гостя, но сам принимал Джованни далеко не столь радушно, как можно было ожидать, скорее настороженно. Аббат спросил только, благопристойно ли вели себя его монахи.

Джованни предпочел ответить утвердительно, ибо понятия не имел, что по мнению аббата означает «благопристойность». По притонам братья не шлялись, да и притонов Джованни на своем пути не приметил.

— Да… Ладно… Я говоря откровенно, другого от них не ожидал, — удовлетворенно кивнул дом Бернард.

Джованни принялся благодарить аббата:

— Вы так добры, — беспомощно повторял он, пытаясь убедить в этом и себя и самого дома Бернарда.

— Оставьте ваши уверения, ваше… лицемерие, — остановил его аббат. — Отдыхайте, я пойду распоряжусь насчет трапезы, — тон дона Бернарда был холоден.

«Что случилось?» — чуть не вырвалось у Джованни, но дверь за домом Бернардом бесшумно затворилась, а Джованни так и не произнес ни слова. Оставшись один, он, несмотря на усталость, принялся ходить взад вперед по комнате. «Что могло произойти, пока меня не было?» — Джованни не на шутку испугался и решил во что бы то ни стало узнать всю правду, когда аббат вернется.

Однако узнавать ничего не пришлось, дом Бернард отсутствовал довольно долго, а когда явился, то сразу с порога заявил:

— Что, ваше Преосвященство, хорошую я вам предоставил возможность сравнить монахов с приходскими священниками?

Простите, мне нечего было сравнивать, ответил Джованни.

— Не скажите, — возразил аббат. — Разве вы станете отрицать то, что видели собственными глазами?

Джованни лишь молча пожал плечами, ему не хотелось говорить с аббатом о своей визитации.

— Какой Содом в провинции! — воскликнул дом Бернард.

— Содом — город, насколько я помню, а я был в деревне, — Джованни тяжко вздохнул.

— Шутки шутить изволите, сир епископ? — оскорбился дом Бернард. — Смешно вам? А где повод, я вас спрашиваю? Где повод для такого веселья?

Аббат соскочил с кресла, в которое едва опустился, и принялся нервно ходить.

— А я вам вот что скажу, — остановился он перед Джованни, — тут впору плакать, а не смеяться, смеяться тут грешно. Вы видели, что в провинции делается, или смотрели, да не разумели?

Джованни испытующе взглянул на аббата снизу вверх:

— Вы посылали своих монахов для того, чтобы они шпионили за мной?

Аббат испуганно прикусил язык и разозлился еще больше.

— Диву я даюсь, сир епископ, вы догадливы только где не надо, а как дело до дела доходит, так вас и нет как нет, — дом Бернард принялся ходить вновь.

— Почему Вас, господин аббат, так беспокоят дела моей епархии? — перешел Джованни в наступление.

— Меня? Я… Меня все беспокоит, видите ли, — замялся аббат, ускоряя шаг, словно пытаясь бежать от неприятного разговора, который сам же и начал. — Как по-другому? Да вот, такой я беспокойный. Это ведь тоже люди, и кто по-вашему станет заботиться о спасении их душ? Надо ведь вразумлять, и вообще, а то, знаете ли, с вашим отношением… Вы, я слышал, никого не отстранили, не пригрозили даже.

— Мне нужно перед вами оправдываться, господин аббат? — Джованни не скрывал сарказма, он хотел даже добавить что-то вроде: «Вы уж не взыщите, если я ваше место занял», — но остановился и промолчал.

— Вы несправедливы. Я из лучших, так сказать, побуждений. Воистину, нерадивость должна искореняться, симония должна искореняться, и разврат, конечно. Разве вы не согласны? — дом Бернард как-то заискивающе посмотрел на Джованни, словно догадался, о чем тот подумал.

— Мне не нравится слово «искореняться», — Джованни вдруг почувствовал себя уставшим и бессильным. Как утомительно пытаться серьезно говорить с человеком, чье представление о жизни настолько отлично от твоего.

— Не нравится, — пробурчал аббат. — Мы призваны, — аббат вновь остановился и возвысил голос, — да, мы с вами призваны бороться со грехом!

— Со грехом, но не с людьми, — уточнил Джованни.

— Все люди грешники, и… — дом Бернард вдруг задумался.

— И как будем отделять грехи от людей? — спросил Джованни.

— Вы… Ну, знаете, вы опасно мыслите, сир епископ! — всполошился аббат. — Нужно искоренять грех, где бы он ни гнездился, ради их же, грешников, блага. Вы меня понимаете, Ваше Преосвященство?

— Я вас понимаю, дом Бернард, — ответил Джованни, позволяя аббату избежать прямого конфликта.

— Вот и прекрасно, сир епископ, — аббат, наконец, сел. — Хорошо, что понимаете. Разговоры разговорами, но это так все, — философия. А я вам вот что скажу: в вашей епархии мораль на самом что ни на есть низком уровне, стыдно признаться, до чего докатились эти священники вдалеке от начальства. — Дом Бернард немного помялся для приличия, давая Джованни возможность припомнить, до чего кто докатился. — Так вот, у меня к вам предложение, Ваше Преосвященство, я бы мог вам помочь, чтобы порядок был, и вообще…

Аббат поерзал в своем кресле, постучал пальцами по подлокотнику, а потом выпалил одним духом:

— Вам одному сложно, я понимаю, а вместе мы могли бы взяться как следует и выгнать всю эту шушеру, священников этих, одно название, и поставить на их место по паре моих братьев. Так уже много где делается, — дом Бернард произносил слова с особенным нажимом. — Монахи, они ведь привыкли к чистой жизни, не то что белое духовенство, которое все сплошь погрязло в мирской скверне. Кроме, конечно, его лучших представителей, — аббат поклонился Джованни. — И они, монахи, опять же, всегда под присмотром, то они в монастырь, то мы к ним с проверкой, и орден бдит, и устав не позволяет вольничать. Вы же сами знаете, монахи в этой юдоли печали — единственные люди, по духу живущие, а не по плоти, и свободные от плотских страстей. Не люди уже как будто, а ангелы… — Аббат наткнулся на острый взгляд Джованни и замолчал.