Рихард Вейфер - Данте

Папа остался недоволен своим гостем из Парижа; принц Карл Валуа, когда покинул зал для аудиенций и шел, сопровождаемый папским камердинером в отведенные ему покои, тоже не испытывал радости. Он слишком хорошо понимал, что в глазах владыки Церкви он не более чем орудие, которое пока необходимо, но сразу же, как только выполнит поставленную задачу, будет заброшено в самый дальний угол. Французская политика в отношении Папы придерживалась точно такой же точки зрения. Как только для него, брата Филиппа Красивого, будет завоевана Сицилия, а во Флоренции будут созданы всякого рода преимущества для французской политики, Бонифаций может проститься со всеми своими надеждами и ожиданиями. Париж не испытывает перед Римом ни малейшего страха!

Такими тайными рассуждениями принц приправил свою трапезу.

Индейка, форель и вино «Слезы Христовы» пришлись ему как нельзя больше по вкусу и когда его светлость приступил к десерту, прошедшая аудиенция предстала перед ним иначе, чем прежде.

Теперь француз был твердо убежден, что произвел блестящее впечатление и своим дипломатическим искусством поставил старого пройдоху Бонифация в довольно затруднительное положение.

На вопрос камердинера, остался ли его светлость граф Фландрский доволен обедом, гость снисходительно поблагодарил. Затем принц осведомился, нет ли при дворе его святейшества флорентийцев.

— О да, их тут целая толпа, — почтительно ответил камердинер и перечислил ряд имен. Карл попросил прислать к нему мессера Корсо Донати, и камердинер заверил, что незамедлительно исполнит приказ его светлости.

По прошествии некоторого времени французский принц и флорентийский дворянин в изгнании уже вели между собой серьезный разговор. В сравнении с изящным отпрыском королевского дома, с его напудренным, почти женственным лицом и ухоженными тонкими руками Корсо Донати походил больше на кряжистый корявый дуб. Он отнюдь не чувствовал себя приговоренным к смерти изгнанником, который живет из милости при чужом дворе, а скорее считал себя крупным политическим деятелем, чья крепкая рука оказывает немалую помощь вельможе, до службы которому он снизошел. И принц Карл вскоре заметил, что высокомерие, с которым он привык обращаться с людьми, применительно к этому вспыльчивому беглецу из Тосканы совершенно неуместно.

— Не забывайте, мессер Корсо, что от меня зависит, когда вы сможете перерезать глотки своим землякам, которые уже предназначили ваши останки на съедение воронам и коршунам!

Глаза флорентийца блеснули из-под кустистых бровей.

— Совершенно верно, ваша светлость помнит о договоре, который мы заключили! Я свое обязательство уже давно выполнил. С наших черных я собрал для вас семьдесят тысяч гульденов — поверьте, это было нелегко! — чтобы вам нашлось, чем платить своим наемникам. Почва во Флоренции для вас хорошо подготовлена. Ваше же обязательство — прошу не забывать об этом! — еще не выполнено. Но думаю, я вправе надеяться, что в ближайшем будущем вы исполните свое обещание и вступите во Флоренцию. Все прочее пойдет само собой!

Принц закусил губу. Как нагло держится это ничтожество — ему это так не пройдет! Но пока он еще нужен.

— Никакие разочарования вас не должны страшить, мессер Корсо! Моя аудиенция у его святейшества весьма способствовала нашему доброму делу. Как же обстоят дела во Флоренции? Я слышал, будто Гвидо Кавальканти, песни которого я, кстати, очень ценил, умер в изгнании.

— Верно, умер, но только на родине. Изгнанник белых вернулся, а черных — нет. По мере сил я, разумеется, исправил эту несправедливость городских властей. Собравшись в большом количестве, дворяне и пополаны потребовали возвращения наших сторонников. Если бы приоры отказались дать согласие, мы намеревались добиться своей цели силой. Приоры обещали вернуть изгнанных черных, если мы, бунтовщики и мятежники, как они нас именуют, сложим оружие. Сами же они тайно вооружались, готовясь к борьбе, и призвали четыре сотни всадников из Болоньи. А теперь они заочно приговорили меня и моих друзей, организаторов собрания, к изгнанию. Такое вероломство вызвало огромное возмущение. Потом стало известно, что я договорился с предводителями партии черных в церкви Санта Тринита обратиться за помощью к святому отцу и просить его прислать во Флоренцию вас в качестве миротворца.

— Известие о вашем тайном сборище вызвало, вероятно, страшное негодование?

— Можете мне поверить! Эти недоумки собирались отрубить мне голову как государственному преступнику.

— Но вы ее вовремя успели избавить от топора, — заметил принц, дружески улыбнувшись, — это никто не может поставить вам в вину!

Корсо рассердила скрытая насмешка француза, и он сердито ответил:

— Конечно, я смеюсь над тем, что мои земляки заочно приговорили меня к смерти. Пусть не говорят «гоп», пока не перепрыгнут. Я еще докажу им, что жив. Но они растащили и все мое имущество, эти псы!

— Не волнуйтесь, вы получите назад каждый украденный гульден и еще много чего в придачу! Сначала нужно только все как следует продумать! Кто теперь выступает во Флоренции против Святой Церкви?

— Самый опасным среди таких является Данте Алигьери.

— Ага, этот поэт! Я о нем слышал. Я рад, что вы так открыто называете это имя!

— Почему, ваша светлость?

— Ну вы же с ним в родственных отношениях!

— Я двоюродный брат его жены. Но мы с ним — полная противоположность друг другу, какую только можно себе представить!

— В таком случае он наверняка низкий, презренный человек! — польстил Корсо француз. — Он еще занимает какую-нибудь должность в управлении городом?

— Совсем недавно ему поручили руководить строительством дороги. Но важнее то, что ему принадлежит решающее слово на собраниях Советов.

— Как бы то ни было, враг святого престола и мой враг. Кроме того, мне сообщили, что этот Данте не раз публично высказывался и против меня. Уж не думаете ли вы, мессер Корсо, что я его прощу? Я прикажу бросить его в самый глубокий подвал со змеями и скорпионами, и пусть скажет спасибо, если выйдет оттуда живым.

Корсо Донати презрительно рассмеялся:

— Так ему и надо. Он уже достаточно пожил на свете и пора бы ему знать, где его выгода.

Непривычная нервозность царила на совещании Совета Ста, который приоры города Флоренции созвали восемнадцатого июня 1301 года. Каждый знал, о чем идет речь. Каждому, кому предстояло голосовать, было ясно, что его решение может грозить ему неприятностями, не говоря уже об изгнании или даже смерти от рук убийцы.

Подеста как глава города, гонфалоньер справедливости — оба в своих пестрых одеяниях — и приоры в черных мантиях заняли места на возвышении, похожем на сцену, уже этим — начальство! — выделяясь среди толпы горожан, заполнявших просторный зал недавно построенного Дворца правительства.