Григор Тер-Ованисян - Геворг Марзпетуни

Ашот Второй, царь армянский».

Царское послание произвело на князя Марзпетуни удручающее впечатление. Царь в мгновение ока потерял для него все свое величие и стал простым, жалким человеком. Он никогда не поверил бы, что Ашот Железный только для того, чтобы скрыть свою преступную страсть, способен оклеветать невинную, добродетельную царицу, которую он, князь Марзпетуни, знал очень хорошо; более того, царь заключил в крепость беззаветно преданного родине князя Васака, обвинив его в не совершенных преступлениях!

— О чем ты думаешь, князь? — спросил Севада.

— Ни о чем.

— Это удивительно.

— Когда меч пронзает сердце, ум перестает размышлять. Ты вонзил меч в мое сердце, князь.

— Ты сильно огорчен?.. Ты, соратник царя и воин своей отчизны! А если бы ты, кроме того, был еще любящим отцом? Если бы ты вдруг увидел, что счастье твоей любимой дочери, добытое ценою великих трудов и жертв, развеяно в прах… Если бы вместе с этим были разбиты твои лучшие надежды, навсегда потеряны покой сердца, радость души и опорочена честь рода, — что бы тогда ты сделал?

— Неужели страдания за родину не горше, чем все это?

— А если бы к страданиям за родину прибавились еще и эти мучения?

— Это было бы невыносимо.

— Я, князь, не меньше тебя люблю родину. Только любовь к родине остановила меня в то мгновение. О, как меня жгло желание сейчас же сесть на коня и полететь в Ширак, чтобы за такое жестокое и клеветническое послание снести преступнику голову. Я во второй раз развернул знамя восстания, решив на этот раз строже обойтись с царскими владениями и с населением, чтобы хотя бы этим подействовать на окаменевшее сердце царя и вернуть заблудшего на путь истины. Я хотел спасти царский престол от неминуемой гибели.

Как тебе известно, я взял восемь тысяч человек и направился в Дзорапор. Первым моим делом было осадить и взять крепость Каян. Здесь вместе с князем Васаком находились жены восставших нахараров. Я освободил их, думая до возвращения царя из Абхазии ограничиться только этим. Но воины, бежавшие из крепости Каян, вместе с крестьянами окрестных сел укрепились в ближайших городах и стали своими набегами беспокоить мои войска. Отряды наши встретились, и я вынужден был истребить несколько сот человек, так как они не пожелали сложить оружие. У крестьян же, чтобы они в другой раз не осмеливались вмешиваться в распри своих князей, мы пожгли посевы. После этого я ушел со своим войском в Гугарские горы. Тогда наши князья стали обвинять меня в жестокости, хотя сами в подобных случаях поступали более жестоко.

— Мы обвиняли тебя в том, что ты восстал в тяжелое для страны время, когда государь был занят в Абхазии войной с Гургеном. Мы победили абхазского царя. Грузинский царь Атырнерсех явился посредником, и мы должны были уже подписать соглашение, как вдруг гонец привез известие, что князь Саак снова восстал и разоряет земли. Государь и мы все были поражены. Никто не хотел верить, что ты нарушил клятву, данную в присутствии всех. Тогда царь Атырнерсех сам посоветовал государю оставить незаконченным дело о мирном соглашении с Гургеном и поспешить в Гугарк, чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие.

— Вы напрасно торопились. Я поднял восстание в отсутствие царя, чтобы не сражаться с его войсками. Я даже надеялся, что царь Атырнерсех или вы, князья, отговорите царя Ашота двинуть войска против меня, а посоветуете ему увидеться со мной наедине и помириться, как сыну с отцом.

Тогда я, конечно, поговорил бы с ним, как подобает, и дело, возможно, приняло бы другой оборот. Но разъяренный царь ураганом налетел на Гугарк, и встретить его миром было уже невозможно.

— Ты не прав, князь. Прежде всего мы двинули против тебя не все войска, а пришли только с несколькими полками.

— Это мне не было известно. Я полагал, что большая часть войска оставлена вами в засаде.

— А я повторяю, что мы пришли только с несколькими полками. Затем царь прислал к тебе епископа для переговоров. Но ты не захотел мириться, сказав епископу: «Останься в моем шатре, а я пойду и отвечу царю своим мечом».

— Да, я ответил епископу именно так. Сейчас я раскаиваюсь в этом. Но ведь и я человек, и я мог выйти из себя. Епископ напомнил мне о клятве, которую я дал на холме, у подножия креста, водруженного перед царскими войсками. «Смотри, — сказал мне епископ, — ты изменяешь клятве. Если ты не примиришься, мир тебя осудит, как клятвопреступника». Я обезумел от ярости. Твой царь имел в руках доказательство моей клятвы… Он хотел очернить меня перед всем миром. Что мне было делать? Где мне было найти сюнийского епископа, чтобы подтвердить клятву, принесенную царем в его присутствии? Тогда бы стало ясно, кто из нас клятвопреступник. У царя в руках были веские доказательства, а у меня не было ничего. Оставалось одно: извлечь из сердца его слова клятвы и возвестить их миру. И вот я, обезумев от гнева, вместо того чтобы двинуть свое многочисленное войско и разбить наголову царские полки, один, с обнаженным мечом взбежал на холм. Ваш отряд, находившийся на вершине, окружил меня. Сын мой оставил поле битвы и помчался вслед за мною. Он видел, что я иду навстречу смерти, и поспешил мне на помощь. Ванандские разбойники расстроили ряды гардманцев. Господь предал меня в руки врага. Господь, а не царь Ашот покорил Севада! Ты сам говоришь, что вы пришли только с несколькими полками. Разве могли они разбить войско в восемь тысяч человек? Но бог предал меня и моего сына в ваши руки, а войско мое рассеялось, потеряв предводителя. Так это или не так?

— Да, это так.

— А теперь скажи мне: если царь действительно хотел помириться со мной, если он избегал кровопролития, то почему же он обагрил свои руки кровью? Ведь ему уже не угрожала опасность. Я и мой сын были его пленниками. Почему же он ослепил меня и Григора? Человеческое или звериное сердце билось в его груди?

— Он опасался нового восстания, он боялся вашей мести.

— Почему же он боялся? У армянского царя, слава господу, много крепостей. Он мог заключить нас в одну из них и держать под стражей. Зачем было нас ослеплять? Как мог он дать палачу такой безжалостный приказ? Дело не во мне. Я стар, видел много счастливых дней и совершил проступки, за которые, быть может, и заслужил кару. Но мой бедный сын, цветущий юноша, еще не изведавший славы, недавно женившийся, с сердцем, полным надежд… Зачем, зачем он ослепил и его? Ведь Григор был невиновен, он не знал тех адских мук, которые терзали наши сердца, — несчастное мое и жестокое сердце царя. Неужели у царя не нашлось хоть капли жалости к своей царице и жене, моей бедной дочери, столь горячо его любившей?.. Ты говоришь, он боялся нового восстания? Но разве слепой не может мстить?