Лина ТриЭС - Третья истина

Несколько раз Доминик говорила, что Лулу нужно взять гувернантку. Но и до этого ее руки не дошли.

Любимым местом Александрин стал сад. Ей было запрещено бегать на реку, но в таинственную глубину сада она могла ходить беспрепятственно с приказанием не опаздывать к обеду.

Усатый Трофимыч, оказавшийся садовником, охотно разговаривал и позволял ей копаться под деревьями и сгребать листья, приговаривая:

— Работать полезно, руки размять. Отцу твоему это не понравилось бы. Ну, Тонька упредит, если что.

Благодаря Тоне и садовнику, Лулу стала лучше говорить по-русски, чем добилась еще большего их расположения. В свою очередь ее заинтересовало то, что Трофимыч, как оказалось, еще молодым парнем побывал на Японской войне, хотя не очень любил об этом распространяться.

— Дядья Гриша! — Лулу перебралась через ветви поваленной груши.

— Здравствуй, барышня! Гляди…Хорошо, что сад не запалился. Слыхала, какая гроза ночью была? Жахнуло в старую грушу и — наповал.

Гроза была! Вот почему она так плохо спала. Металась во сне. Лулу похлопала по стволу:

— Бедное дерево, жалко, да?

— Да нет, вот срубить и правда было жалко, рука не шла, а надо было давно… Не плодоносила… Молодым деревьям ходу не давала, теперь в рост пойдут…

— А будут фгукты? Когда это?

— Смотря какие, груши — только осенью, яблоки тоже, а вот вишан скоро покушаете…

Он пригнул ветку и показал начавшую розоветь завязь.

— Дядья Гриша, — неожиданно спросила Лулу, — ты биль солдат, воеваль, а работаешь садовник, а не сталь офицер, почему?

Трофимыч усмехнулся:

— Ну, что же. Правильный вопрос задаешь. На это свои причины имеются, что не офицер. Так скажем, все живое люблю: деревья, траву, собак и лошадей.

— Я тоже коника люблю всегда! — она уже совсем собралась поговорить о красавце Арно, как вдруг за деревьями послышалось сопение и почавкивание. За кустами стоял господин Петров и обмахивал платком потное лицо.

— Разговариваем, мамзель Курнакова, беседы беседуем? А батюшка знает, где вы гуляете? А фруктов вам к столу не подают, так у садовника выпрашиваете? Хе-хе… Ступайте-ка, а не то маменька, небось, заждалась, когда доченька сядет к ней на коленки посидеть… бегите, а то кого другого позовет…Хе-хе-хе…

Трофимыч незаметно шепнул Лулу, чтобы шла домой.

Слова семейного знакомого показались Лулу какими-то липкими, противными и она, не оглядываясь, побежала к дому, чтобы избежать развития беседы.

— Хоть бы «до свидания» сказала. Вот оно, воспитание пансионское, — донеслось до нее.

— Александра Невская спешит по важному делу? — окликнул ее, шедший с каким-то ящиком, Шаховской.

На полном ходу Лулу резко затормозила:

— Добрый вечер, господин Виконт! — От неожиданности она забыла, как его звать на самом деле, и выпалила так, как называла мысленно.

— Вы правы, Александрин, УТРО, действительно, доброе!

— Я спуталась… А почему вы зовете меня Невской?

— Потом объясню… Хотите пойти со мной или собираетесь все же ужинать и спать?

Лулу чуть не закричала: «хочу-у-у-у!», но вовремя спохватилась и тихо согласилась:

— Я бы пошла с вами. А куда?

— Увидите.

Лулу немедленно вцепилась в ящик, чтобы честно разделить со своим спутником его тяжесть. Виконт молча поднял ящик повыше. Быстрым шагом они проследовали в гостиный зал. Лулу поспешала следом, сгорая от любопытства. Жестом фокусника Виконт снял крышку:

— Раз, два… три! Прошу!

Лулу склонилась к ящику. Там лежали картины, но странные, таких она никогда прежде не видывала… Прочерченные тонкими штрихами, черно-белые, они очень понравились Лулу, и она сказала:

— Какие изящные, чудесные, но как же художник нарисовал такие?

— Удивительно, что тебе нравятся…

— А что, разве они плохие?

— Нет, очень даже нет… Это — офорты Лоррена. Смотри, как он штрихом обозначает свет!

— Как? Еau-forte? [15] Крепкая вода — (франц), вид гравюр Где ж тут вода? Почему она крепкая? Мсье Виконт? — Шаховской с интересом взглянул на раскрасневшуюся от любопытства Лулу.

— Я что-то не так поняла?

— Ты поняла верно, — серьезно ответил Виконт, — офорт — гравюра, вытравленная на меди азотной кислотой, это очень крепкая кислота понимаешь? Потому она и называлась еau — forte. А потом делают оттиски на бумаге. Вот у нас они и есть.

— И можно сделать сколько угодно оттисков?

— Вообще-то, да… но ценны только первые, авторские, потом матрица постепенно портится, Ну, к делу! — перебил сам себя Виконт и вскочил на стремянку, стоящую возле стены. — Подавай мне по одной, сначала вон ту, которая у тебя под левой рукой.

Лулу, подав картину, посмотрела, как он поискал ей надлежащее место на стене и стал осторожно вбивать в стену гвоздь. Потом на глаза ей попалась маленькая статуэтка, стоящая на полочке.

— О! Такой же мальчик, как там, только маленький и стоит. Вы видели, мсье Виконт, в комнатке наверху? — Лулу на последних словах прикусила губу: та комната до сих пор оставалась ее тайной.

Спрыгнув со стремянки и переставляя ее на новое место, «виконт» осведомился:

— Тебе понравилось? …Значит, ты была у меня в гостях, а я оказался нерадивым хозяином.

Лулу смущенно промолчала.

— А мои фрегаты? Боюсь, что ты их недостаточно разглядела. А картины? Нет, сударыня, придется повторить визит, — весело закончил он, ступил на первую ступеньку стремянки и галантно поклонился.

Не успела Лулу что-то ответить, как в комнату вошел отец. Она замерла. Наверно, Виконт думал, что его нет поблизости, и только потому взял ее с собой. Лулу его не подведет! Она самоотверженно ринулась наперерез господину Курнакову с гравюрой в руках.

— Мадемуазель Александрин, вас не затруднит подать офорт мне, — прозвучал спокойный голос Виконта. Лулу споткнулась, будто о невидимую преграду, и шлепнулась на гладко натертый пол. Поднимаясь на ноги, она услышала, как отец говорит Виконту:

— Это действительно ценные рисунки, Поль? Благодаря вам мой дом служит предметом зависти не только здешних, но и московских и даже петербургских офицеров.

— Поверьте, эти гравюры оценили бы не только офицеры…

Лулу, наконец, оправилась настолько, что смогла подать гравюру Виконту. Отец, взглянув на нее безразлично, продолжал:

— Я намерен завтра принять у себя господина Каледина — это тонкий ценитель. Вам будет, кстати, случай блеснуть и другим своим искусством. Может, он захочет посмотреть и сыновей…

Получив согласный кивок Шаховского, Курнаков удалился.

— Так как же, Александрин, приглашение принято?

Александрин вздохнула глубоко-глубоко, закрыла глаза и кивнула.

— Постарайтесь не оказаться запертой после завтрака — я зайду за вами.

Закончив работу, Виконт вывел ее из зала и, махнув рукой, отправился в спальни к мальчикам. В этот день они больше не виделись, но вечером Лулу впервые в этом доме уснула в предвкушении чего-то необыкновенно интересного.