Марио Ригони - Избранное

Но я не в состоянии ему ответить. Адриано заглядывает мне в глаза, снова спрашивает:

— Как дела, родич?

— Плохи, — наконец выдавил я. — Совсем плохи. Я устал, голоден, из сил выбился. Хуже и быть не может.

Уже потом в нашем родном городке Адриано рассказывал, что в ту ночь он за меня испугался.

— Прежде, когда я его встречал на фронте, — говорил он друзьям, — Марио был спокоен и даже весел. Но в ту ночь… В ту ночь!..

Адриано вынул из ранца банку варенья и головку сыра килограмма на два.

— Я эту благодать на складе взял, — сказал он. — Бери, ешь.

Я хотел штыком отковырнуть кусок сыра, а остальную часть вернуть Адриано. Но едва снял перчатки, как почувствовал адскую боль в пальцах и не смог отколоть ни кусочка. Руки не подчинялись мозгу, словно они не мои, а чужие, я глядел на них, и мне хотелось плакать. Я принялся изо всех сил колотить одной рукой о другую, бить ими по коленям, по снегу, но они оставались твердыми, задубелыми, как кора дерева, как подошвы ботинок. Наконец я почувствовал, будто в них вонзились тысячи игл, и понемногу руки, которые сейчас пишут эти строки, вновь стали моими. Да, сколько всего способно напомнить мне мое тело!

Мы возобновили свой путь в ночи.

— А наши односельчане? — спросил я у Адриано.

— Все здоровы, — ответил он. — Но я должен вернуться к своим. Еще повидаемся. Держись, родич.

— До встречи, — ответил я. — Буду держаться.

Конечно, что бы ни случилось, нашему взводу надо держаться вместе. Но у меня не хватало духу рассказывать моим товарищам о полных бокалах молодого вина, которые ждут нас дома. К чему? Чтобы потом улечься в снег, грезить об этих чудесных вещах и в конце концов исчезнуть, раствориться в земле и весной, когда сойдут снега, превратиться в гумус? В кромешной тьме высоко в небе отражались красные языки пламени горящих деревень. Еще шаг, еще один, иглы снега через одеяло добирались до лица, шеи, запястий. У меня перехватывало дыхание, и ветер часто вырывал из рук одеяло. Я съел немного сыра, что мне дал Адриано. Казалось, будто я кусаю зубами камень, а во рту он хрустел как песок, вместе с кусочками сыра я глотал кровь, сочившуюся из губ и десен. Пар изо рта замерзал на бороде и усах и вместе с принесенными ветром комочками снега превращался в сосульки. Языком я заглатывал эти сосульки и начинал их сосать. Наконец наступил рассвет. Метель стала сильнее. И сильнее стал холод. Но если бы не метель, сумели бы мы оторваться от русских?

В ту ночь лейтенант Ченчи со своим взводом был в арьергарде колонны. Они остановились в какой–то окраинной избе передохнуть. Если бы их вовремя не разбудили, они попали бы в плен к русским, которые уже подходили к избе. Рассвет был серый, солнце никак не появлялось, и вся земля и мы тоже были во власти снега и ветра. Солдаты больше не хотели нести станковые пулеметы и ящики с боеприпасами. Напрасно я пытался убедить их, что надо сохранить оружие. Наши пулеметы «бреда» были лучшими во всей роте, и я по опыту знал, как важно стрелкам чувствовать во время атаки поддержку станковых пулеметов. Их надо было сохранить любой ценой. Но когда утром после такой страшной ночи нужно было, кроме ранца, нести еще и треногу или ящик с боеприпасами, острые иглы словно впивались прямо в сердце и дыхание останавливалось. Едва освободившись от этого груза, солдат точно взмывал в воздух: радостно вздыхал, и чертыхался, и мысленно благодарил бога. И никто не хотел снова взваливать на себя этот непосильный груз.

Мы шли по дороге, обрамленной с двух сторон снежными заносами, но не свежими, а давнишними. Справа тянулась цепочка изб. Шли мы маленькими группами, рассредоточившись так, что мне трудно было держать свой взвод вместе. Все вокруг было серым, и сквозь метель мы почти ничего не различали.

А вот тут раньше, похоже, были склады и стояли мулы, потому что сквозь снег видны были стебельки соломы. Подумать только — солома на том месте, где прежде было пшеничное поле! А еще в снегу валялись ящики из–под галет. Альпийские стрелки, только эти ящики заметили, сразу на них набросились, но они оказались пустыми. Все же на дне, видно, что–то оставалось, иначе бы солдаты не пытались к ним пробиться локтями и кулаками. Те, кого придавили внизу, отчаянно кричали. Потом все понемногу разошлись. Остался лишь один солдат, он снова осмотрел ящики, опрокинул их и стал что–то подбирать со снега.

Капитан, шедший впереди, остановился и сверился с компасом. Куда мы забрели? У края дороги я увидел темную неподвижную глыбу. Грузовик? Повозка? Танк? Оказалось — сломанная, брошенная кем–то легковая машина.

Мне вдруг стало страшно, почудилось, будто из метели вот–вот выскочат и обрушатся на нас русские танки.

— Вперед, — сказал капитан, — держитесь ближе друг к другу, прибавьте шаг, вперед.

Наконец мы добрались до большой деревни, где были штабы и армейские склады. Метель утихла, но все по–прежнему серо — снег, избы, мы сами, мулы, небо, дым из печей, глаза мулов и наши глаза. Всё одного цвета. Глаза слипаются, в горле скачут и прыгают камни. Мы без ног, без рук, без головы — одна усталость и желание уснуть.

Из избы навстречу нам выходит майор, командир батальона.

— Идите в избы, отогрейтесь и передохните, — говорит он нам. — Остальные роты давно уже расквартированы. Где вы плутали в такую ночь? Входите в избы, — повторяет он. Может, ему кажется, что он обращается к теням, потому что мы стоим неподвижно, словно мулы, от которых валит на морозе пар.

— Отогрейтесь в тепле и отдохните, — говорит нам капитан. — Через несколько часов снова в путь. — Разместите взводы по избам, — приказывает он офицерам и мне, — и велите всем почистить оружие.

Опорный пункт наши отделения покидали в полном составе. Сейчас, оглядевшись, я сразу заметил, что многих солдат не хватает. Одни, верно, заплутались в метели, другие остались по дороге в избах, третьи, едва мы сюда прибыли, разбрелись по домам. Но никто и не пытался проверить, скольких и кого не хватает. Оставшиеся уходят группками в поисках свободных изб. На улице остаюсь я один, хожу по улицам, не зная, куда направиться. Почему я не пошел вместе с солдатами моего взвода? Или со своим отделением? Сам не знаю. Наконец стучу в дверь первой попавшейся избы, потом в другую. Но меня либо посылают к черту, либо вообще не открывают. Большую часть изб заняли солдаты и офицеры автодивизиона, санитарной и вспомогательной служб. Мне тоже хочется поспать немного в тепле, почему вы меня не впускаете? Разве я не такой же человек, как вы? Нет, я не такой же, как они. Я стою один на дороге и оглядываюсь вокруг. Ко мне подходит старик и показывает за цепочкой изб земляной холм в огороде. Из земли торчит труба, а из трубы валит дым. Старик знаком показывает, что я могу туда пойти и спуститься вниз. Холмик земли оказывается противовоздушным убежищем. На уровне земли — два застекленных окна, вниз ведет лестница. Спускаюсь, стучусь в дверь. Пытаюсь ее открыть, но она заперта изнутри. Кто–то наконец отпирает, вижу: итальянский солдат.