Марио Ригони - Избранное

Времена становились все круче. Не стало сахара, кофе, не хватало хлеба.

— Полента с молоком, — ворчал он, — полента и молоко, прямо как в мое время.

В четыре часа дня он ставил варить большую кастрюлю картошки для внучатых племянников.

Он похудел, скрючился, стал еще ворчливей. После двадцать пятого июля в доме вдруг услышали, как он напевал:

Умберто Первый, славный наш король,

Из чурки вырезай себе солдат…

Будь ему хотя бы шестьдесят, он ушел бы к партизанам в горы. И когда немецкие каратели сожгли деревню в долине, он заперся в комнате и два дня не хотел никого видеть.

Весной он выходил на прогулку со старым мастером, резчиком по дереву. Через мостик они шли в долину, беседуя о старых добрых временах и о людях, которых уже не было. Однажды они заглянули в знакомую остерию. Они спросили у хозяина:

— Не найдется ли у тебя чего–нибудь поесть для двух бедных стариков, оголодавших за фашистскую войну?

Трактирщик беспомощно развел руками и покачал головой.

— Пусто, — сказал он, — ничего не осталось. Даже вина. Все забрали. Одна вывеска: «Остерия Надежды». Но и надежды больше нет.

И он провел их по лестнице в комнату, где спал, и велел дочери, чтобы принесла две тарелки овощной похлебки.

Немцы убежали к ним на север, партизаны в горах преследовали их. На обратном пути партизаны прошли через городок с песней, у них были красные шейные платки и трехцветные знамена. Весь городок вышел встречать их.

— Молодцы, сынки! — кричал народ. — Молодцы, ребята!

И он, который не делал этого ни разу в жизни, в такую волнующую минуту поднял в честь партизан руку в римском приветствии.

Вот и старый резчик умер. Мастер, дорогой старый друг. Все мы уйдем по одному. Все.

Дядя из Америки по–прежнему здесь. Он через все прошел, но еще держится. Как старая липа за домом.

Скоро ему девяносто. Летом, теперь уже только летом, он садится на скамейку где–нибудь в скверике и мысленно перелистывает книгу своей жизни. Мимо проходят люди. Он же сидит на солнышке на скамейке. Дети играют, бегают по улицам — внуки от четвертого поколения.

Проходят парни в джинсах, девушки в шортах; из баров до него долетают вопли музыкальных автоматов. И тогда он ворчит:

— Больно много праздников, больно много праздников в Италии. Работать надо. Работать, чтобы радость была в жизни.

Они проходят мимо, бросят взгляд на старого ворчуна и идут своей дорогой.

Нет–нет, наш рассказ не о двух влюбленных и не об акционерном обществе, а просто о двух рыжих охотничьих псах.

До недавних пор они жили по соседству со мной, в тихом уединенном домике у леса, где не слышно ни мотоциклов, ни каких других дьявольских машин. И только три раза в неделю ночью над ним пролетает рейсовый самолет, он мигает высоко в небе, точно светлячок в ржаном поле. Но самолет никому не мешает, все давно к нему привыкли, а старик Кристиано, заслышав его, даже перестает на секунду пыхтеть своей трубкой.

— А-а, вот и он, — говорит Кристиано и мысленно желает ему доброго пути.

Было это сразу после Освобождения: трое братьев — Пьеро, Джакомо и Бруно, — сдав властям оружие и гранаты, вновь взялись за топор. Они вернулись в лес — на сей раз по доброй воле. Они принялись за работу и потихоньку стали подумывать об охоте. Последние годы охота в лесу шла не на зверей, а потому они плодились и плодились на свободе. То и дело на тропинки выпрыгивали зайцы, а косули, забыв всякую осторожность, совсем перестали бояться людей.

Однажды в полдень, когда солнце стояло над темным смолистым ельником, братья прилегли отдохнуть в тени на мох. И беседовали они не о партизанах и фашистах, а о зайцах, косулях, глухарях, а главное — о собаках. Вспоминали двух своих псов, которых убили немцы во время обыска; не найдя тех, кого искали, фашисты просто так, для развлечения, хохоча во все горло, пристрелили собак прямо у ног старика отца.

— Нам надо найти двух гончих к началу охоты, — говорил старший брат, покусывая травинку. — Что же это будет, если всех зверей, которые бегают по лесам, перестреляют чужаки.

А братья чувствовали себя хозяевами этих лесов: здесь они родились, здесь воевали с немцами, защищая родной лес от расхитителей.

— Куда там, — отозвался младший, — где теперь возьмешь собак, годных для охоты? И еще неизвестно, сколько за них запросят. — Он ворошил прутиком уже потухший костер, отыскивая головешку, чтобы прикурить.

— Помолчи, молокосос! — Так звали они его потому, что был он самый младший, пусть самый высокий и сильный. — Помолчи! Что ты понимаешь в собаках, тебя еще на свете не было, а мы уже на охоту ходили.

Парень продолжал ворошить золу, хотя головешку уже нашел.

— В воскресенье пойдем на поиски в соседние деревни, — сказал Джакомо. — Мы должны достать собак во что бы то ни стало.

— Правильно, — одобрил старший.

В следующее воскресенье, вместо того чтобы идти в церковь, они отправились на поиски по трем разным направлениям.

В то время в наших краях еще не было ни автобусов, ни мотоциклов, путешествовать приходилось на своих двоих, и каждый, следуя заранее разработанному плану, обошел несколько сел и деревень, где ранее существовали общества собаководов. Но к сожалению, война похозяйничала и здесь, и те, у кого остались собаки, ни за что не хотели с ними расставаться.

К вечеру братья вернулись домой, уставшие и разочарованные. Только старшему вроде бы удалось заручиться обещанием Тоя Амброзини по прозвищу Буран, владельца ресторанчика, что по дороге в долину. Речь шла о щенке от Фалько и Сельвы, гончих чистокровных, но далеко не первой молодости.

В воскресенье братья отправились за щенком; нельзя сказать, чтобы их находка представляла собой большую ценность для предстоящей трудной и обильной охоты, но выбирать не приходилось. Сразу бросались в глаза тоненькие дрожащие ноги, худенькое неразвитое туловище. Зато мордочка была вытянутая, остренькая, уши длинные, настороженные, а самое главное — глаза, живые и умные, что большая редкость у собак этой породы.

Поверив глазам, братья договорились о цене, скрепили договор литром вина, а потом старший брат взял щенка за шкирку и положил в старый рюкзак. Малышка даже не пискнула. Хороший признак.

Она быстро привыкла к дому. Поместили ее в тепле, в хлеву, на сухой соломе по соседству с телкой. Иногда по вечерам, когда братья, вернувшись с работы, обедали в кухне, она осторожно пролезала в приоткрытую дверь и шла к ним приласкаться. Обычно она подходила к старшему брату, клала голову к нему на колени и смотрела с обожанием своими говорящими глазами. Но Пьеро не любил нежностей. Кончив есть, он вытирал тарелку хлебным мякишем и ласково протягивал его собачонке, а если он еще при этом гладил ее по голове ладонью, пропахшей смолой, счастью ее не было предела.