Анна Лупан - Обрести себя

— Нет, я скажу, что ты потаскуха!

Это прозвучало жестоко. Девушка прикрыла лицо рукой, словно защищаясь от удара. Застыдившись, он прыгнул на повозку и ударил лошадей. Девушка закричала ему что-то вслед, но стук колес и свист кнута заглушили ее слова.

Он бы и сам не смог объяснить, как повернулся язык так обидеть ее. Много дней подряд носил он потом тяжелый камень в груди, но так никому ничего и не сказал.

Однажды Наташа исчезла из дому. Вскоре узнали, что она утопилась. Оказывается, была беременна. Ночью Илиеш плакал, мысленно просил у нее прощения. Он пытался представить ее мертвой и не мог.

В воскресенье Илиеш отправился в церковь и зажег несколько свечей за упокой ее души. Это, по его мнению, должно было как-то успокоить тень Наташи. Но тающий воск, казалось, горячими каплями падал на его сердце, жег его еще сильнее. Подавленный, он вернулся на фабрику. В его душе что-то надломилось. Чем верить в пустое, лучше совсем не верить.

В комнате Илиеш тоже не мог высидеть, приходил ночевать поздно, когда все уже готовились ко сну.

— От тебя несет девичьим духом, — посмеивался Онофрей.

Он ничего не отвечал, но в груди накапливалась ненависть.

Как-то вечером в комнату Руги вошла закутанная в пеструю шаль старушка. Она появилась, как призрак, не постучав в дверь и не поздоровавшись. Подошла к столу, где трое играли в карты, по очереди посмотрела в лицо каждому и сурово спросила:

— Кто из вас Руга?

Все трое молча поглядели на нее, делая вид, что стараются вспомнить, кто такой тот, кого она ищет. Илиеш в сторонке ваксил туфли Вэкэреску.

— Руга? — задумчиво пробормотал Онофрей. — Зачем тебе Руга?

— Я мать Наташи.

Сапожная щетка выпала из рук Илиеша. Онофрей бросился к старушке, чтобы предложить стул.

— Мать Наташи? Садитесь, пожалуйста.

Но женщина продолжала стоять. Руга барабанил пальцами по столу. На его угловатом лице играла презрительная улыбка.

— Руги здесь нет, — наконец сказал он, повернувшись на стуле. — Нет его, ушел в село.

— Как так нет? — удивился Илиеш.

— Если я говорю нет, значит нет! — отрезал Руга.

Старушка все еще стояла… Шаль с ее плеч сползла до пола. Она поправила ее, из-под шали показались руки.

Илиеш посмотрел на эти почерневшие, сморщенные пальцы с обломанными ногтями, и ему стало жаль ее.

— Пойди в канцелярию, тебе дадут денежную помощь, — посоветовал Руга.

Старушка несколько успокоилась. Голос ее смягчился, стал жалобным.

— Вы знаете, что значит вырастить человека? — спросила она, обращаясь к Онофрею.

— Да, трудно, — пробормотал Онофрей. — У меня тоже есть дети. Сколько я терплю от них…

Повернувшись к ним спиной, Руга продолжал барабанить пальцами по столу. Илиеш знал эту привычку: так он постукивал, когда проигрывал в карты.

«Почему он не хочет сказать старухе правду?» — раздумывал Илиеш. Щетка снова выпала из его рук.

— Он убил мою дочь, — жаловалась старуха.

— Вы пройдите в канцелярию, уже поздно, закроется, — торопил ее Онофрей.

Но старуха не двигалась с места.

Развалившись в кресле, Вэкэреску читал «Вселенную». Читал, а может, только делал вид, что читает. Женщина вытерла глаза концом шали:

— Подавитесь вы вашей помощью!

Пальцы Руги потеряли темп. Илиеш бросил туфлю. Онофрей деликатно стал подталкивать старушку к дверям. Еще немного, и она выйдет. Уйдет и не будет знать, что стояла так близко от того, кого искала. А завтра, может быть даже сегодня, Руга с дружками будут смеяться, вспоминая, как провели ее. Что им до страданий этой женщины? Илиеш поднялся.

— Тетушка, вот это Руга и есть. — Илиеш указал щеткой в его сторону. — Это он, тетушка, он!

Стук по столу внезапно прекратился. Челюсти Руги крепко сомкнулись.

— Да, это я. Чем могу служить?

Вэкэреску отложил газету и привстал. Он подошел к Илиешу. Свет лампочки внезапно стал зеленым, стены заплясали. Наташина мать метнулась в угол. Потом все пропало: Илиеш полетел головой вниз в какую-то пропасть.

Когда Илиеш, лежа в сугробе снега у крыльца, пришел в себя, он увидел над собою мать Наташи и Никиту. Они пытались поднять его. На втором этаже было темно. Кругом ни души.

«Наверное, спят», — подумал Илиеш, снова теряя сознание.

Очнулся Илиеш только на следующий день в доме садовника. Голова оказалась перевязанной полотенцем. Поднять ее было тяжело. Правая рука — в царапинах, на локтях — ссадины. Он старался припомнить, как все произошло, и не мог.

— Дядя Никита, что со мной случилось, где это я так исцарапался?

— А я знаю? Наверное, упал с лестницы. Спи. Онофрей пошел за доктором.

Никита высаживал семена цветов для рассады и даже не глядел в сторону Илиеша. Ну и дьявол же этот Никита! Никогда не забывает про свои цветы. Ум мальчика был словно окутан каким-то туманом. Он делал усилия, чтобы вспомнить хоть что-нибудь.

— Вэкэреску… он меня ударил, — с трудом припомнил Илиеш. — Недаром его прозвали «Тяжелая Рука», как дал один раз…

— Молока хочешь? — спросил Никита.

До молока ли ему теперь? Его тошнило, болела голова. Хотел сказать что-то, но заснул, а через несколько минут снова проснулся и спросил:

— Не знаете, что сделала Руге Наташина мать?

— Встала поперек дороги, — двусмысленно ответил Никита.

Он не хотел разговаривать с Илиешем, считая его, видимо, малышом.

Ну хорошо, не хочет — не надо. Только чего же он принес его в свой дом, если такой сердитый?

Вскоре пришел Онофрей с доктором. Никита оставил их одних и вышел во двор. Доктор обмыл разбитую руку какой-то жидкостью, которая пенится, когда попадает на рану, затем смазал йодом и перевязал. Рана на голове была глубокая и болела сильнее.

— Да, — бормотал доктор, — здорово ты расквасился, паренек.

— Он упал с лестницы и ударился о скребок, — пояснил Онофрей.

Илиеш попросил зеркало, чтобы посмотреть на себя. Онофрей дружески хлопнул его по плечу:

— Зачем, Муцунаке? От этого не умирают, — и протянул ему шоколадку.

Видите, на что способен Онофрей. Посмей кто-нибудь сказать, что он плохой человек!..

Доктор тщательно осмотрел Илиеша, залатал его череп пластырем.

— Сотрясение мозга, — заключил он, — нужно будет полежать в постели несколько недель.

— Старый хитрец, — ласково сказал доктору Онофрей, вкладывая ему деньги в руку и провожая до порога.

Когда за доктором захлопнулась дверь, Онофрей подошел к Илиешу:

— Так бывает с глупцами. Кто тебя заставлял лезть куда не просят? Разве не знаешь, какой кулак у Вэкэреску? Он мог убить тебя. Матери не пиши. Зачем ей волноваться? Хочешь еще шоколаду?

Илиеш больше не хотел. Сжался в комочек под одеялом и притих. Хорошая вещь сотрясение мозга. Что это за сотрясение? Приятно быть больным, не ходить по холоду в конюшню, лежать дома в теплой кровати, глядеть, как расцветают ледяные хризантемы на единственном подоконнике комнаты Никиты. Да еще вдобавок Онофрей закармливает тебя сладостями. А ты капризничаешь и отказываешься от них. Да, замечательно иметь сотрясение мозга. Все ухаживают за тобой. Неприятно, правда, когда вечером возвращается с фабрики жена Никиты в юбке из мешковины, от которой несет табаком, и косо смотрит в твою сторону.