Анна Лупан - Обрести себя

Ему хотелось бежать отсюда, пока не поздно. Но куда? Фабрика была окружена колючей проволокой, вдоль нее росла густая стена акаций. У ворот — будка привратника, который никого не выпускал и не впускал без разрешения. Мать еще не прислала весточки, а хата, где он мог бы найти убежище, — продана.

— Ты что, болен? Что с тобой? — спросил садовник, увидев его скорчившимся на траве.

Илиеш не ответил. Бросил на него взгляд дикой кошки и отполз в сторону. Цветы Никиты казались ему капканом, специально поставленным, чтоб завлекать людей. Дикий чабрец на вершине Чертова кургана, где Илиеш в свое время кувыркался, казался ему теперь олицетворением счастья на земле.

Чертов курган, тяжелый холм с крутым подъемом, если б ты знал, как тоскует по тебе один паренек, который так мучился, подымаясь на тебя. Если б ты знал, холм, с какой любовью вспоминает он о тебе. Его тоска полностью воздала бы за все проклятия, которыми награждают тебя валуряне, ежедневно карабкаясь по твоему склону к нивам и виноградникам…

Когда ослики возвестили время обеда, Илиеш не пошел накрывать стол наверху. После прошедшей ночи ему было стыдно глядеть людям в глаза. Он страшно затосковал по Иону и дедушке. Хоть бы повидать их, излить им душу… Кто знает, может быть, теперь они уже вернулись в село. А может, хоть письмо прислали…

Сквозь листву пробилось несколько солнечных зайчиков. Желая избавиться от них, Илиеш натянул картуз на глаза и предался своим мыслям. Он уже был далеко-далеко отсюда, сидел в саду у Лимпиады, под орехом, и рассказывал Иону обо всем случившемся.

— Ты должен был дать ему разок по морде, чтоб знали тебя, — корил его Ион.

— От такого сумасшедшего лучше вырваться и убежать, — вмешался в разговор дедушка.

Илиеш взвешивал сказанное. Конечно, стоило бы дать Руге разок, чтоб попомнил его. Только Руга тоже может дать сдачи, а Илиеш еще маленький и не справится с ним. А если убежать? Кто помешает? И как ему до сих пор не пришла в голову эта мысль? Ну и глуп же он! В глубине сада есть высокая черешня, у самого забора. Поднялся по ней, перепрыгнул на ту сторону — и дуй домой. Ну и что, если Чулика продал хату? Он будет жить у Тоадера Мунтяну или в хате тетки Лимпиады. Не пропадет.

Ветви черешни росли в виде лестницы, и было очень легко взобраться наверх. Илиеш вздохнул полной грудью. В голове у него прояснилось, и боль в сердце приутихла. С минуту он любовался видом, открывающимся за забором. Поля хлебов, кукуруза в долинке, красная крыша вокзала. Сверху шел длинный товарняк.

«Когда паровоз дойдет до станции, перепрыгну через забор, — решил он. — Пусть ищут. Какую рожу скорчит Чулика, когда узнает, что я сбежал!»

Его радовало, что таким образом он не только спасется от Руги и его дружков, но и сыграет злую шутку с маляром. Он еще раз смерил взглядом расстояние и спрыгнул. Его расчеты нарушил один сук, которого он не заметил. Рубашка зацепилась за него, и он повис в воздухе. Отцепившись, Илиеш со злостью прыгнул, уже не глядя куда. Он угодил как раз на край живой изгороди из акаций. В руку впилась колючка. Лицо было расцарапано. Из кустов неожиданно вышел Онофрей.

— Эй ты, акробатикой занимаешься? — иронически спросил он, помогая ему выбраться из колючек.

Илиеш с ненавистью глянул на него и промолчал.

— Тебя зовет Руга. Иди и не раздражай его.

Паренек вытер рукавом расцарапанное лицо, собрал всю свою смелость и упрямо ответил:

— Не пойду.

— Что?

— Наверх не пойду.

— Почему?

— Так.

— «Так» не бывает. Нужна причина. Брось глупости и иди.

Ласковый голос, каким он говорил, обезоружил Илиеша. План, который еще минуту назад казался ему заманчивым, теперь стал несбыточным. Им овладели сомнения, страх, нерешительность.

Руга, развалившись на постели, читал газету «Вселенная». Рядом были разбросаны другие газеты. На столе в пепельнице дымилась папироса.

— Где шляешься? — недовольно спросил он.

— Принести обед?

— Нет, не нужно.

Он был угрюм. Отложил газету и сел на край кровати.

— Вчера перебрал через край, — проворчал он, давая понять, что у него плохое настроение. Зевнул несколько раз, проглотил слюну и перевел разговор на другую тему: — Послушай, Муцунаке, как я понял твоего старика, он оставил тебя здесь, чтобы сделать из тебя человека. Довольно серьезный вопрос в наши времена. Чтобы решить его положительно, нужно начать с азов. Другими словами, к семи часам принимай свой пост. Явившись в конюшню, найдешь Тимофте Хамурару и скажешь, что я послал тебя. Обедать будешь в столовой, как и до сих пор. Спать — с Онофреем и Вэкэреску. Только должен мыться хорошенько, чтобы не вонять навозом. Понятно?

— Понятно.

— Есть у тебя какие претензии?

— Нет.

— Тогда иди. Я хочу спать.

Наконец-то и Илиеш нашел себе место на этой недружелюбной фабрике. Насмешки памятной ночи осели где-то в глубине души, а на поверхность всплыла надежда, ластясь, как хитрая лиса, и заставляя его забыть обиду. Он будет среди людей, получит работу и, может быть, избавится от своего ненавистного покровителя.

Илиеш, не дожидаясь следующего утра, сразу же пошел на службу. Конюшни находились около кузницы, у нижних ворот. Красивый парк, в который попадаешь, войдя в центральные ворота, простирался до конюшен. Постепенно он редел. Здесь росли шелковицы. За ними начинался пустырь с пыльными кустиками мальв и птичьей гречихи. Со стороны кузницы доносился оглушительный звон молотков. Из закопченной трубы поднимался столб черного едкого дыма. Чуть дальше стояло несколько полуразвалившихся сараев и навес, защищавший от дождя и солнца фаэтон начальника.

С той поры, как продали Вьюна, Илиешу не представлялось случая ухаживать за лошадьми. Ему хотелось бы иметь под своим присмотром парочку молодых быстрых лошадок. Он уже представлял себе, как будет их мыть, заплетать им гривы.

Тимофте Хамурару был молчаливым человеком. Если он и разговаривал, то только с лошадьми. Курил много, папиросу за папиросой. От него несло дымом, как из сушилки табака. Конюхи рассказывали, что однажды его жена, почувствовав боль в груди, обратилась к доктору в Оргееве. Тот, выслушав ее, посоветовал бросить курить. Когда женщина стала клясться, что в жизни не брала в рот этого чертова зелья, доктор оборвал:

— Делайте, как я сказал, и будете чувствовать себя лучше!

Порядок и чистота в конюшне понравились Илиешу. Хамурару любил, чтобы все было на своем месте. Если он находил сбрую или постромки не там, где они должны быть, надо было видеть, какую расправу над виновным устраивал старший конюх.

Когда Илиеш пришел на работу, Хамурару, сделав несколько затяжек, произнес всего одно слово. «Хорошо!» — и повернулся к нему спиной.