Анатолий Чмыхало - Половодье. Книга вторая

Когда всадник был шагах в двухстах от засады, Нюрка узнала его, вскрикнула:

— Да это же Федор, белый!

Словно проснувшись, резко вскинул голову всадник. И на всем скаку круто повернул коня в бор.

— Стой! — Касатик смаху упал к пулемету. Захлебываясь, застучал «максим».

Пули впивались в стволы сосен, уходили рикошетом. Но в одном из просветов между деревьями пулеметная очередь настигла Федора. Он повернулся в седле, будто хотел рассмотреть, кто же в него стреляет, и плашмя ударился о землю.

Покровское заняли без единого выстрела. Каратели и милиция не приняли сражения днем. Они поспешно отступили вдоль кромки бора на Сосновку.

Отряд Мефодьева вошел в село с песнями. Бойцы устали, но в их глазах светилась радость первой большой победы над врагом. Теперь это была не горстка отчаянных людей, а сила, которой боялись белые. Почти у каждого — винтовка или наган. Любуйтесь, покровчане, своими героями! Смотрите, как лихо сидят они в седлах — не хуже казаков: руки в бока, шапки и папахи набекрень. У редкого нет на груди красного банта.

Роман завернул домой. Первой его увидела в окно Любка. Выскочила за ворота и, не дав Роману спрыгнуть с коня, прижалась к ноге мужа — совсем девчонка. Она молча смотрела на него и улыбалась. Нет, никогда не была Любка такой счастливой. Даже на свадьбе не было в ее сердце столько радости, как теперь. Через многие недели тоски и нетерпеливого ожидания пришла Любка к этой встрече.

Роман нагнулся, привлек к себе жену и поцеловал. Он видел в ее глазах и радость, и усталость. Он погладил Любкины косы, но — странное дело — снова подумал о той, другой. Ему было хорошо с Любкой, все время он скучал о ней. Но отдаться до конца этому чувству мешала Нюрка. Он не мог оттолкнуть ее от себя и забыть.

Снова, в который уж раз, пронеслось воспоминание… Темная ночь в партизанском лагере. Где-то неподалеку похрапывают кони, а у самой щеки горячее дыхание Нюрки. Она была в теплой шали, пахнувшей полынью и весенней свежестью. Роман откинул шаль и тонкая прядка волос затрепетала на ветру. Казалось, эта прядка рвалась к Роману. Ее давно не трогала нежная мужская рука. Может быть, еще с той поры первой встречи, когда Роман провожал Нюрку с гульбища. Максим? Ну, и что ж! Он ушел из Нюркиной жизни, она сама хотела этого. Значит, не было Максима, совсем не было.

А ночь была, радостная, неповторимая. И ее не вычеркнуть из памяти ни Роману, ни Нюрке.

Вот почему даже сейчас, вместе с Любкой, он не мог уйти от того, что случилось, не мог уйти от самого себя. И не только не мог, но и не хотел.

Ни отец, ни мать не надоедали своими расспросами Роману: он спешил. Отряд готовился преследовать карателей.

Домна собрала на стол и села напротив сына. Ее лицо было грустным. Оно, казалось, говорило: «Вот пришел ты и снова расставанье. И снова будет больно. Может, я не покажу людям эту боль, не к чему это, но ты, сынок, знаешь, как трудно мне».

Отец пятерней кучерявил бороду. Глядя на Романа, он гордился, что вырастил такого молодца. Горяч, весь в деда Артема. Этот не посрамит рода Завгородних. Пусть воюет, на то и мужик.

Вместе с тем, Макару Артемьевичу было жаль Любку. Он чувствовал, как Любка страдала без Романа, старался утешить ее. Мол, скоро совсем вернется Роман и станете жить вместе. Да разве скоро кончится эта потасовка!

— Выходит, Галчиху взяли. Так-так… Ну, и хорошо, — говорил отец, прохаживаясь по комнате.

— Взяли, тятя. Ревком у власти поставили заместо управы.

— Та-ак…

Когда Роман менял в горнице белье, отец шепнул, кивнув на прихожую:

— Мирно живут. Ты за Любу не беспокойся.

— Я знаю, — улыбчиво ответил Роман. Тут же он завалился спать, наказав, чтоб к вечеру его разбудили.

В сумерках отряд покидал село. Оставались лишь лазарет да обоз. Больных разместили по избам и приставили к ним фельдшера Семена Кузьмича. Ему помогала Нюрка.

Любка проводила Романа до площади, а когда колонна тронулась, долго махала ему платком. Среди провожающих она увидела Якова, Петруху и Семена Волошенко. Они тоже оставались в Покровском.

— Передай нашим, что вот управлюсь и забегу, — наказал Яков Любке, направляясь к сборне, над которой уже трепетал красный флаг.

Выставив часовых из взвода Волошенко, Петруха позвал на совет Семена и Якова.

Бросив на стол кисет, комиссар потер больной глаз и начал, не спеша:

— Значит, хлопцы, завтра ставим в Покровском революционную власть. С утра соберем сход и решим, кого в ревком. Объявляем призыв в свой отряд и в сельскую дружину. Винтовок и дробовиков на всех не хватит. Будем ковать пики. Это твоя забота, Яша. А ты, Семен, отвечаешь за товар. Никому ни одного аршина. Понял?

— А то как же? — вопросом ответил Волошенко.

— Ну и гадюку мы пригрели у себя на груди! — Петруха не мог не высказать того, что больно хватало за сердце. Теперь ясно, что Мирон Банкин никакой не председатель Совдепа, а провокатор. Он все время держал связь с милицией.

Послав Мирона в Покровское, Петруха знал, что тот расскажет обо всем Качанову и карателям. Они устроят в селе засаду. Расскажет, если он предатель. Так и вышло. Из колка Петруха и Яков видели, как спешно выступили на Покровское белые, а в Галчиху ехали объездчики. Качанов решил действовать хитрее Марышкина. Но эта хитрость обернулась против него самого. Отряд Мефодьева занял оба села.

Ефим не разделял подозрений комиссара, пока не допросил одного из милиционеров в Галчихе. Мужик выкручиваться не стал. Это понравилось Мефодьеву, и они говорили откровенно. Милиционер был из переселенцев, пошел к Качанову по нужде, из-за куска хлеба. В облавах на красных участвовал, но никого не убил. А вчера сказался больным, чтобы не пойти в бой. Не дело — по своему же брату-мужику стрелять. Слышал он, что Качанову кто-то из своих донес о передвижении отряда Мефодьева. И начальник милиции перед всеми похвалился, что в одну ночь покончит с красными.

Петруха присутствовал на допросе. И когда Мефодьев отпустил милиционера, Петруха сказал Ефиму:

— Теперь ты все еще веришь Банкину?

— Ладно тебе, — примирительно проговорил Ефим, а его глаза уже загорались гневом: хотелось командиру расстрелять предателя, да Мирон был далеко.

— Если вернется или поймаем, судить будем всем отрядом, — закусив от волнения ус, заключил Петруха. — Теперь ты понимаешь, Ефим, кому было нужно, чтобы ты грабил купцов? А?

Ефим виновато отвел в сторону взгляд, повернулся и зашагал прочь.

Обо всем этом Петруха сообщил Якову и Семену. Предупредил, чтобы пока молчали. Может, Мирон еще заявится в отряд. Тогда допросить его и судить повстанческим военно-полевым судом.

— Ну и сволочь! — оскалил зубы Семен, сердито сдвинув брови.