Вячеслав Марченко - Место встречи

Паленов невольно подался вперед, и ему подумалось, что стоит только подуть тишайшему ветерку, к он полетит, но ветра не было, а в небесах все плыли и плыли журавли, и стеклянный их перезвон торжественно и печально парил над вечными водами.

Роту наконец-то укомплектовали, всем выдали карабины с противогазами, и началась великая страда, о которой, кажется, каждый из них будет помнить всю жизнь. Их учили приемам штыкового боя — «коротким — коли! длинным — коли!» — сдваивать ряды, приветствовать старших в строю и вне строя, подавать оружие, брать на караул и отдавать честь оружием по-ефрейторски, водили в атаку на пулеметные гнезда, заставляли ползать по-пластунски, и Паленов очень скоро на собственной шкуре убедился, что остров Котлин не только крепость Кронштадт, а еще и стрельбище, и болотца, и моховые кочки, и грязь, и бездорожье.

Погода испортилась в один день, все стояло вёдро и вёдро и пролетали в просторном небе журавли, а там подули ветры, захолодало, небо обнесло черными тучами, которые начали цедить мелкий липкий дождь. Окрестные луговины, где юнги ползали и ходили в атаки, превратились в сплошное месиво, и скоро их бушлаты заскорузли от грязи, и казалось, ее, эту грязь, не возьмет никакая щетка, но по утрам, когда юнги получали бушлаты из сушилки, щетки все-таки брали грязь, и пуговицы снова блестели, и до очередных тактических занятий юнги выглядели вполне сносно.

Дожди разбрюзжались и уже шли непрерывно, юнгам поменяли бушлаты на шинели, и это принесло новые неудобства: сукно промокало насквозь и не успевало за ночь просохнуть, и они теперь ходили во всем волглом. Казалось бы, что стоило отцам-командирам отменить тактические учения в поле и заняться, скажем, в помещениях уставами и стрелковым оружием, но рота изо дня в день ходила за город, маршировала по улицам, и Паленов как-то подумал, что это делается назло им, и сказал об этом Симакову с Багдериным.

— Шляпа, — обругал его Симаков, — тебе же самому потом станет лучше. Подумаешь, бушлат с шинелью пожалел.

— Я не бушлат пожалел, — возразил Паленов, хотя, дело прошлое, жаль ему было того первого своего бушлата. — Старшины же нарочно нас в дождь гоняют на занятия в поле.

— А сами в это время сидят в тепле, да? — ехидно спросил Симаков.

— В тепле не сидят, но и в грязи не валяются.

— Они уже отвалялись свое.

— А когда ты станешь старшиной, тоже будешь новобранцев вот так же гонять?

— Потребуется — буду.

И по интонации его голоса, и по его обострившемуся лицу Паленов понял, что Симаков — мужик жесткий.

А Веня Багдерин только и сказал:

— Я, ребята, наверное, всего этого не выдержу.

Есть хотелось в те дни неимоверно, у Паленова под ложечкой не то чтобы сосало, а прямо-таки ныло, и если бы ему предложили поменять на что-нибудь еду, то единственное, на что такой обмен мог бы произвести, был только сон. Еда и сон. Все остальное не имело никакой ценности.

Строевой подготовкой юнги обычно занимались на улице, потому что всем ротам — к тому времени уже комплектовались роты комсомольского набора — плаца не хватало, и там, едва дождавшись перерыва, вытряхивали они свои смятые-перемятые рублевки и что есть духу мчались в соседнюю коммерческую булочную. Девчонки-продавщицы их уже знали, и если булочная закрывалась на обед, то одна из них дожидалась юнг с лотком у порога. За десятиминутный перерыв они успевали домчаться до булочной, купить булку — ту самую, что после реформы стоила рубль восемьдесят, — разломить ее натрое и съесть.

— Хорошо, — говорил Симаков, становясь в строй, — но — мало.

И все с ним молча соглашались, гася в себе благородную отрыжку. Тогда Паленову думалось, что он никогда не выспится и никогда не отъестся, хотя кормили их как на убой. За стол они садились по десяти человек, и полагалось им на стол две с половиной буханки черного хлеба на обед и столько же на ужин. Резал хлеб за их столом и разливал суп обычно Семен Катрук. И делал это так, что у него и горбушка получалась побольше, и щи в миске оказывались погуще, и все прочие, сидевшие за столом, страшно ему тогда завидовали и презирали его, каждый раз молча давая слова не подпускать больше к половнику, но Катрук всякий раз вовремя подгребал к себе и хлеб с ножом, и миски с половником, и, улыбаясь — он постоянно улыбался — и придвинув к себе горбушку побольше, кричал:

— Хватай — не хватай, хватай!

Паленов с Багдериным и Симаковым садились обычно с краю, поэтому им доставались и горбушки поменьше, и щи пожиже, и, когда они, обидясь окончательно, хотели проучить Катрука, к ним подошел старшина второй статьи Кацамай, который прямого отношения к ним не имел, и ласково так сказал:

— Тронете Катрука — ухи оторву и ноги из задницы повыдергиваю. Ясно?

И они дружно и покорно ответили:

— Ясно.

Ну бог с ним, с этим самым Катруком и его заступниками, думалось тогда Паленову, их можно было бы пережить, если бы не висели гирями на ногах тактические занятия в поле.

— Боже, — говорил Симаков по утрам, когда они собирались в поле, — покарай Англию.

Они шли темными дождливыми улицами, с тоской поглядывая на ряды уютно-теплых розовых, голубых, сиреневых — в зависимости от цвета абажура — окон в домах, и до чего же райскими казались им те жилища, и до чего же сами-то юнги по сравнению с ними были жалкими. Хорошо еще, что по утрам командир роты не требовал, чтобы юнги пели, и они молча, только шлепая по лужам да бренча оружием, выбирались в поле и там, разойдясь по сменам, пластались по моховым кочкам, бежали цепью на высотки, окапывались и бог знает что они там еще делали, пока старшина первой статьи Темнов не подавал команду:

— Танки слева. Отделение — к бою.

Юнги знали, что теперь-то можно выбрать местечко в кювете посуше, согнуться на манер солдата времен первой мировой войны и покемарить. Иное слово для этого состояния и подобрать-то было трудно.

Ближе к полудню их опять сводили в единый строй, и они уныло, хотя и не без удовольствия, возвращались в крепость, а когда выходили на шумную улицу, то Левка Жигалин без напоминания выводил своим бархатным баритоном:

Возле школы их обычно встречал каперанг Пастухов с начальником школы капитаном второго ранга Каневским — рота юнг была их слабостью, как, скажем, в семье последний ребенок. Капитан-лейтенант Кожухов зорко высматривал их издали и, любуясь собою, молодцевато, больше для начальства и для прохожих девчонок, как полагали Паленов с Симаковым, чем для них, лихо командовал:

— Рота-а! …ирно! Равнение на…

Юнги вытягивали руки по швам, словно бы окостеневали, бухали ботинками по лужам, и шаг у них получался красивый. Каперанг Пастухов и кавторанг Каневский начинали улыбаться, им нравилось, как идет рота, юнги невольно и сами начинали себе нравиться и тоже улыбались. Все большие и малые невзгоды словно бы отлетали, как пустоцвет, и они уже не щадили свои глотки и рвали голоса так, что звенели стекла в окнах штаба: