Вячеслав Марченко - Место встречи

— Что случилось? — спросила она, все еще думая, что у патриарха несчастье.

Михеич склонил голову, выпростав из тугого стоячего воротника истончившуюся, морщинистую шею:

— Секи голову, Даша, виноват.

— Да что случилось-то? — спросила Даша во второй раз.

— Ушли, — сказал Михеич. — В ночь ушли. Рука не поднялась подать телеграмму. Осиротел ведь я, Даша, совсем осиротел.

— Ну полно тебе казниться, — сказала Даша, опять гладя Михеича по щеке. — Вот мы приехали, все тебе повеселее будет. А это Варя. У нее муж тоже на крейсере. — Она поперхнулась и быстро спросила: — Ничего не наказывали… — она помедлила, — наши-то?

— Ничего, Даша. Они и сами не знали, что уйдут. Они ж тут в карантине просидели с неделю, а потом я к ним и пошел. Обоих видел. Насчет Питера сразу было видно, что ничего не получится, а ко мне-то оба собирались быть. А вчера пошел в Петровскую гавань, думаю, оказия какая будет к ним, а их уже, голубчиков, и след простыл.

— А куда они все-таки ушли?

— Слыхать, Даша, на Севера́.

— Вот, Варя, — Даша обернулась к ней, — а ты не верила в коварство моря.

И Варя, молчавшая во все время их разговора и не мешавшая им, упрямо возразила:

— Нет, Даша, это коварство людей, которые заранее не сообщают о походе. А море тут ни при чем.

— Военная тайна, — глубокомысленно заметил Михеич и, поставив сумки наземь, приложил палец к губам.

— Что ж, Михеич, — не слушая их, сказала Даша, — веди нас в свою келью, а завтра мы решим, что нам делать.

Михеич пошел вперед, а Даша с Варей отстали, и Варя, словно бы пугаясь новой обстановки, все тем же, что и на пароходе, тихим голосом сказала:

— А может, Даша, это и хорошо для тебя, что они ушли.

— Не понимаю, Варвара, растолкуй.

— Ну как тебе сказать? — Варя помедлила. — Он же все-таки намного старше тебя.

Даша не сразу поняла, о ком говорит Варя, и машинально спросила:

— Кто старше? — И только тогда до нее дошло, кого та имела в виду, и неожиданно даже для себя она густо покраснела. — Ах, Варя, — сказала Даша неопределенно, — стоит ли об этом думать!

Сразу по приходе в старую базу стало известно, что в поход на Север пойдут два крейсера, которым и должно незамедлительно начать готовиться для совместного плаванья. Роль флагмана отводилась крейсеру, которым командовал капитан первого ранга Румянцев. И сразу многое стало ясно. Словно бы в ту, ушедшую, перспективу стрельнул солнечный луч и высветил все уголки и закоулки: и щедрый боезапас весной, и вольготные плаванья — ходи — не хочу, — и внеплановая постановка в док, и прочее, и прочее.

Крейсер, которым с самой закладки командовал каперанг Румянцев, считался везучим. Впрочем, история отечественного мореплавания давно уже поделила корабли на везучие и невезучие. Одни в схожих условиях выигрывали сражение, другие уходили с поля боя несолоно хлебавши; одни шли через все штормы и стихии наперекор судьбе, другим более слабые шквалы ломали реи и мачты. Поди знай, что это такое, но что-то такое ведь случалось при самой закладке киля, когда корабль начинало лихорадить еще на стапелях. Балтийцы хорошо помнят линкоры постройки четырнадцатого года: «Гангут» («Октябрьская революция») и «Петропавловск» («Марат»). «Октябрьская революция» прошла огонь и воды и праведно закончила свой путь на мертвых якорях, «Марату» же не везло почти с самого основания, и вышел-то он из строя в родной гавани, когда случайная бомба с неприятельского самолета угодила в пороховой погреб.

Надо же такому случиться, что корабль, способный выдерживать своей броней десятки таких бомб и снарядов, могущий перенести не один торпедный удар, сам способный нанести ответный удар черт-те знает какой силы, оказался поверженным едва ли не волею случая! Балтийцы знают и другой пример. Крейсера «Киров» и «Максим Горький» строились по одному проекту, почти одновременно их спустили со стапелей, но «Киров», став Краснознаменным, вошел в легенду, его же не менее мощный собрат все время держался в тени и тихо сошел с боевого курса, чтобы быть разрезанным и переплавленным в мартенах на новые нужды.

Нечто подобное творилось и с этими крейсерами, которые являлись близнецами и внешне ничем не отличались один от другого, разве только окраской, но злые языки поговаривали, что, когда спускали на воду тот крейсер (скажем так: не румянцевский), некая дама не сумела разбить о его борт бутылку шампанского, и с той самой поры на него посыпались все двадцать четыре несчастья. Поначалу он шел головным в этой серии и, как всякий головной, должен был стать и флагманом, но однажды он ухитрился перевернуть барказ, и с той поры адмирал держался от того крейсера подальше и дал себе зарок флаг там свой не поднимать.

А стрелял тот крейсер неплохо, порой даже совсем хорошо, но оценки ему чуть-чуть все-таки занижали, и ходил он неплохо, но считалось, что на рандеву опаздывает; словом, если заходила о том крейсере речь, то сразу будто бы к слову вспоминалось: «А, так это у него история-то была с барказом? Ну-ну…» И это «ну-ну» прямо не могло служить никакой оценкой, но тем не менее при вынесении самих оценок значило очень много. Репутация кораблю нужна так же, как человеку, и если репутация хорошая, то в случае какого-либо упущения только ласково пожурят: «Ну с кем не бывает!» Но если репутация плохая, то это же упущение при докладах и обсуждениях примет такие формы и размеры, что после этого становится трудно представить, как корабль вообще держится на плаву, и не пора ли, судя по всему, совершить знаменитый поворот оверкиль.

Высшее начальство справедливо полагало, что если спаровать эти два крейсера, у одного из которых все хорошо получалось, а у другого хотя и получалось, но не все хорошо, то беды большой не будет, а польза какая-нибудь окажется, тем более что один пойдет флагманом, а другой — мателотом, иначе говоря, один — ведущий, а другой — ведомый. Командиром отряда кораблей — два крейсера впредь так и именовались — был назначен адмирал, но ввиду того что у адмирала были и другие дела, по своей прямой должности, то волей-неволей координировать действия крейсеров пришлось капитану первого ранга Румянцеву.

Прежде чем пригласить к себе в гости тамошнего командира, с которым Румянцев был хорошо знаком и по училищу и по академии, или самому пойти на поклон, он собрал у себя небольшой военный совет.

— Итак… — сказал Румянцев, имея на руках приказ и зная не только содержание, но и разъяснения адмирала по этому поводу. Все приглашенные — они еще не знали ни о приказе, ни о его содержании — вытянули шею, чтобы не пропустить ни одного слова, потому что голос командира показался им значительным и даже торжественным. — Итак, товарищи, — Румянцев машинально пробежал пальцами по пуговицам кителя, — с сего дня мы практически считаемся в автономном плавании и в любую минуту, исключая первые десять суток, можем получить приказ взять курс на датские проливы с дальнейшим походом на Север. Наш путь не нов, потому что еще новгородские гости и архангелогородские купцы постоянно хаживали вокруг Скандинавии, одни огибая ее с юга, другие — с севера. Я уже не говорю о последующих российских мореплавателях, которые знали все здешние проливы и узкости не хуже самих скандинавов и могли тут работать лоцманами, если бы это потребовалось. Полагаю, что, хотя нашим штурманам и придется попотеть, тем не менее путь этот не Магелланов, а вполне свойский, описан нашими навигаторами весьма обстоятельно и, если так можно сказать, достойно, поэтому задача заключается прежде всего в том, чтобы еще раз проверить и перепроверить навигационные приборы, откорректировать карты, коими советую запастись впрок, и хорошенько проштудировать соответствующие лоции. Говорю так не потому, что вы этого не знаете, но только в назидание, как говаривал Петр Великий. Засим переходим ко второму вопросу, который может быть выдвинут как главнейший.