Вячеслав Марченко - Место встречи

Шлюпка финишировала четвертой, что было, конечно, неважно, потому что они рассчитывали прийти как минимум вторыми, но это все-таки вышло несколько лучше, чем вообще могло получиться. Кожухов торжествовал, но и нервничал при этом, понимая, что если еще раз ошибется и на веслах они придут тоже четвертыми, то ни на какие большие соревнования они не попадают. Он то и дело подходил к Паленову с Левкой Жигалиным и простецки так спрашивал:

— Ну как, братва, возьмем хороший ритм?

— Будет ритм…

— И выдержать его. Главное — выдержать.

— Не волнуйтесь, товарищ капитан-лейтенант, придем за милую душу.

— Смотрите мне.

Шлюпка лихо выполнила первые команды «протянуться» и «отваливай», вышла на старт и заняла свое место в ордере. Раздалась общая команда.

— Весла! — и после томительной паузы, когда гребцы, наклонясь до отказа вперед и занеся весла насколько можно дальше по ходу шлюпки, даже перестали дышать, раздался ликующий вопль, усиленный жестью мегафона: — На воду.

И разом закричали старшины команд:

— Два-а, раз! Два-а, раз! Навались! Навались! Навались…

Их шлюпка выскочила из ордера первой и — пошли рывками, пошли.

Кричал Михеич, кричал и капитан-лейтенант Кожухов, Паленов не слышал их призывов, только видел красные рты и капли пота, струившиеся по их лицам.

— Навались! Навались! Навались…

Он не чувствовал собственного тела, зато чутьем угадывал, как тяжело дышит Левка Жигалин, наверное, и он слышал, что Паленову нелегко, и тогда они, не сговариваясь, решили увеличить темп и враз закричали:

— Навались! Навались! Навались…

Паленов потерял счет времени, качаясь в такт гребкам, как маятник, и ничего не слышал, не видел уже и прыгающих перед собою ртов и только отрешенно, словно чужой, понял, что, если эта сумасшедшая гонка продлится еще полчаса, даже не полчаса — десять минут, он не выдержит и свалится за борт, остужая в воде раскаленное тело. И тотчас услышал ликующий голос Кожухова:

— Весла! На ва-лёк. Раз, два…

Пройдя финишный буй, они салютовали первыми и стали тихо, чтобы поостыть, выгребать на чистую воду.

После обеда им разрешили уволиться на выбор: в Ленинград с ночевкой или в Кронштадт. Большинство выбрали Кронштадт, а Паленов же записался в Ленинград и тотчас стал готовиться, даже не веря в свою удачу. «Черт побери, — все-таки прекрасно устроен мир, — думал он. — Когда уже нет надежды и впереди все беспросветно, тут-то вот и мелькнет тот самый луч в этой беспросветности. Боже, покарай Англию».

Его вызвал к себе Кожухов, там же сидел и Михеич, и Михеич молчал, а Кожухов что-то говорил, но, заметив его, и он замолчал, а помолчав, сказал:

— Прежде чем отвечать, прошу подумать. Мы предлагаем вам остаться при школе. Сперва побудете на штате матроса при классах военно-морской практики у мичмана Полякова. — «Так, — подумал Паленов, — фамилия Михеича — Поляков». — А через год, когда примете присягу, командование присвоит вам старшинское звание. За это время вы успеете сдать экстерном за десятилетку. У нас возможностей больше, чем на корабле.

Паленов поглядел на Михеича. Тот отвернулся и смотрел в окно, как будто и не слышал, что говорил капитан-лейтенант Кожухов.

— Позвольте после следующих гонок отправиться к месту новой службы.

— Подумайте, — посоветовал Кожухов. — Хорошенько подумайте.

— Есть! — сказал Паленов, повернулся через левое плечо кругом и марш-марш на пассажирскую пристань, чтобы успеть к отходу рейсового парохода. Все у него уже было решено, и ничего менять он не собирался.

Ветер после полудня на самом деле убился, залив стал гладким, на нем пропали все морщинки, он как будто помолодел и округлился. Паленов сел поближе к трубе, защищаясь от встречного ветра, и, ощущая лопатками сквозь бушлат приятное, почти нежное тепло, понял наконец-то, как безмерно устал, и если бы была возможность, то и растянулся бы во всю длину банки, подложил бы под голову локоть, накрыл бы лицо бескозыркой с ленточками линкора «Октябрьская революция» и поспал бы всласть. Но на пароходе шли несколько старших офицеров и целая гурьба молоденьких лейтенантов, которые особенно донимали юнг своими дисциплинарными пристрастиями, и он счел за благо скромненько сидеть в уголочке и молча переживать сегодняшний триумф.

Но его все-таки заметили и обратили внимание, и сразу подошли несколько офицеров и среди них один в высоких чинах. Паленов вытянулся перед ними в струнку, мысленно оглядывая себя со всех сторон, стараясь понять, чем он привлек внимание, и обмер: «Ленточки. У меня же на ленточке — «Октябрина».

— Не вы ли загребной с первой шлюпки школы Оружия? — спросил старший из них.

— Так точно.

— Молодец. Я старпом с линкора. Не хотели бы вы у нас послужить?

— Товарищ капитан второго ранга, — вмешался один из лейтенантов, и вдруг Паленов узнал в нем того самого вахтенного офицера, к которому он бегал по ложному вызову. — У него, кстати, и ленточка наша.

«И откуда ты взялся такой хороший? — недобро подумал Паленов, мысленно припечатав того лейтенанта хорошим словом. — Боже, ну покарай же ты Англию».

— А верно, почему у вас наша ленточка?

— Проходил практику в первой башне. Был дублером у старшего матроса Зотова.

— Молодец, — во второй раз сказал старпом с линкора. — И Зотов, и вы. Так мы сделаем на вас запрос.

— Так точно, — сказал Паленов машинально, только для того, чтобы они отвязались. Им было этого достаточно, и они отошли, о чем-то оживленно беседуя, а Паленов, порядком струхнув, что сделал что-то неладное, мышкой сел к своей трубе и до самого Ленинграда даже по сторонам глазеть остерегался. Только после того, как они уже вошли в Неву, — а до этого прошло достаточно времени, — он сообразил, что они не спросили фамилию, и он мог быть и не он, а Левка Жигалин, это его тотчас успокоило, и он начал думать, как доберется сейчас до Дворцовой набережной, найдет знакомый подъезд и знакомую дверь, нажмет звонок и — здравствуйте-пожалуйте. Даша, наверное, в институте, и дверь ему откроет или ее мать, или бабушка, жена дяди Миши, и получится, что сперва он навестит их, а потом уже Дашу. Он все это так хорошо представил и так все увидел воочию, что даже замычал от удовольствия и стал озираться, но, слава богу, все глазели на красно-кирпичные заводские берега, и на него никто не обратил внимания.

«Так, — думал он. — Сейчас на тридцать третий номер трамвая, так… — Ему не терпелось, и он начал подгонять себя. — Нет, лучше на тридцать первый, так. До Дворцовой площади, так. А там рядом. Там рукой подать».

Он не дал пароходу ошвартоваться, перемахнул через борт на дебаркадер, взбежал по сходне наверх. Ему что-то кричали, но он не оборачивался и бежал, словно за ним гнались. Он изнывал от нетерпения, потому что мысленно уже проделал весь путь, и теперь приходилось преодолевать его вторично. Он вскочил на заднюю площадку трамвая тридцать первого маршрута, доехал до Дворцовой площади, мельком — только мельком — глянул на Александрийский столп, возле которого они целовались в новогоднюю ночь, и побежал дальше. Шагов за сто до подъезда его что-то насторожило, он остановился, начал оглядываться, но набережная была пуста. И вдруг из подъезда — «моего подъезда», как подумал он, — вышел курсант при палаше и в мичманке, («наверное, — опять подумал он, — с последнего курса»), а с ним Даша, и курсант придержал одной рукой палаш, а другой подхватил Дашу, повел ее в сторону Кировского моста, и он как дурак побрел следом, не отдавая себе отчета в том, что делает, и когда очнулся от этого наваждения, то чуть было не закричал, почувствовав себя последним негодяем, который изловчился среди бела дня подглядывать в замочную скважину. Он не знал, что предпринять, увидел впереди автобусную остановку и взмолился, чтобы они не задержались на ней, и они, слава богу, прошли, а он привалился к фонарю, потому что дальше-то ноги его уже не несли. На счастье, тотчас же подошел автобус, и в этот момент Даша обернулась, кажется, увидела его и подняла руку, то ли призывно махнув ему, чтобы он подождал, то ли поправляя прическу. Он вскочил на подножку, двери захлопнулись, и автобус покатил, шурша шинами.