Адриан Романовский - Верность

— Не совсем, баронесса. По-моему, с такой установкой трудно рассчитывать на успех. Надо атаковать с ходу, а там будь что будет. Смелость города берет.

— Сразу видно кавалериста, да еще казака, — засмеялась баронесса, — только я боюсь, что с ходу вы один будете атаковать, а остальные при всей их храбрости не полезут. А дюжие большевики вас повалят на палубу и свяжут. Ха, ха, ха! И уже не знаю, как я вас потом буду выручать. — Она вдруг помрачнела. — Эх вы, христолюбивое воинство! Как посмотрю на вас, плакать хочется! Почему вас так мало?! Если бы все околачивающиеся в Шанхае русские офицеры готовы были идти на абордаж, сампанов бы у китайцев не хватило! «Смелость города берет»! Чья смелость? Все русские города большевики забрали. А теперь вот и в Шанхае объявились!

Её слушатели стали недовольно переговариваться.

— Что, обидно?! — спросила баронесса. — Это хорошо, что обидно! Может быть, обида заставит вас действовать храбрее… Ну ладно, я пошла. Пора и вам отправляться на берег, сампаны ждут. Пить больше не смейте! Господин Головачевский! Ничего им больше не давайте! Желаю успеха, господа офицеры! Помните, на эту ночь противник предельно ослаблен. Я сделала всё, что могла. Теперь дело за вами!

Она вышла, хлопнув дверью. Гедройц громко застонал:

— Виталий Федорович, у меня, наверно, приступ аппендицита. И температура, чувствую, поднялась. Я должен сейчас же ехать в госпиталь.

— Поезжайте, — с досадой махнул рукой Хрептович, — в таком состоянии вы нам можете только повредить!

Все стали выходить на темную, грязную Янцзе-Пу-роуд. Лисицын несколько раз пихнул ногой лежавшего под столом Трутнева. Убедившись, что тот на это не реагирует, выругался и, плюнув, вышел.

После сытного обеда в ресторане «Островок железных башен» обе пары отправились на прогулку. Жаннетта увела Добровольского на озеро — взять лодку и посетить островок Ку-Шань. Нина Антоновна предложила Беловескому побывать на живописном берегу горной речки Танцзян. Эта речка была известна и за пределами Китая благодаря редкому приливному явлению — «маскарэ», ежемесячно происходившему в её устье. Перед прогулкой она сказала Добровольскому:

— Только после захода солнца, Юра, сразу же возвращайтесь. Будет сервирован ужин, и вам не придется жаловаться, что на столе мало бутылок. Поэтому не запаздывайте.

Штурман хотел напомнить, что в полночь ему нужно на вахту, но Нина Антоновна выразительно взглянула на него, шепнув:

— Помолчите. Что нам делать — мы вдвоем решим.

Беловеский почувствовал и сам, что напоминать смешно. «Нужно взять себя в руки, иначе я отсюда скоро не выберусь, — подумал он. — Не следовало сегодня с ними ехать, но так хотелось побывать в Ханчжоу!.. Ладно, один раз в жизни можно и опоздать. В крайнем случае, вернусь с утренним поездом».

До речки было около четверти мили. Они быстро шли по тропинке, Воробьева впереди. Дорогой молчали. Нина Антоновна думала о том, что она должна заставить Беловеского провести ночь в Ханчжоу. Тогда она на какой-то срок будет счастлива. Она понимала, что добиться этого будет нелегко, и перебирала в уме все возможные варианты разговора у реки. Беловеский был увлечен Ниной Антоновной, но увлечения боялся, не веря в искренность своей спутницы. Смутное сознание опасности и идущая впереди женщина, к которой стоит только протянуть руку, его волновали, и он терялся в догадках: кто она? чего хочет? враг или друг?

Тропинка извивалась среди кустов шиповника и низкорослых сосен. Наконец она привела на берег. Внизу среди скал и обрывов в неглубоком каньоне неслась к морю Танцзян. Беловескому вдруг показалось, что он здесь не впервые и уже видел эту реку. «Что за наваждение, — подумал он, — говорят, перед смертью так бывает, — но вдруг вспомнил: — Да ведь это Тетюхе! Совершенно такой же каньон и такая же горная речка, только здесь вода мутная и, наверное, нет форели». И ему представились крутые лесистые отроги Сихотэ-Алиня, дым костров, перекатами отдающиеся в горах выстрелы. Нет, Приморье он ни на что не променяет… Женский голос вернул его к действительности:

— Не правда ли, очаровательный уголок, Михаил Иванович? Вы не жалеете, что поехали с нами?

Он огляделся. Маленькая площадка на выступе серой скалы, среди тонкоствольных низеньких сосенок, кроны которых образовали над ней пахнущий смолой игольчатый зонт. Кем-то, наверно очень давно, сделана небольшая низенькая скамеечка из серого полированного гранита. Скамеечка как раз на двоих, третьему места нет. Но его снова привлекла река, разбудившая такие яркие воспоминания, и он молча смотрел, как взлетала пена вокруг камня, гордо встречавшего ревущий мутный поток.

— Ну что же вы молчите? Садитесь рядом. Как хорошо, что мы наконец одни.

«Она очаровательна», — подумал штурман, встретив её ласковую вопросительную улыбку, сел рядом и взял её за руку:

— Нина Антоновна, неужели вы меня любите?

— Представьте, да… А вы?

Штурман молчал.

— Вот это мило! Интересная женщина объяснилась ему в любви, а он молчит. Скажите, что не любите, вот и ответ.

— Нет, это было бы неправдой.

— Значит, любите, — прошептала она, целуя Беловеского. Штурман взял её за плечи и посмотрел в её счастливые глаза:

— Я вам отвечу, Нина, и вы должны меня понять. Вы почти десять лет были женой морского офицера…

— А теперь соломенная вдова? Вам это не нравится?

— А я, видите, несвободен. Я на службе и о ней должен думать прежде всего.

— Михаил Иванович! Миша! Неужели вы всерьез красный? — Она рассмеялась.

— Представьте, да… И даже с сопочным стажем.

— Не думала… Я прямо не представляю вас в сопках среди партизан. Они такие бородатые, грубые, невежественные…

— Я тоже так думал, пока не попал туда. Там я увидел, что они не только бородатые. Они храбрые, выносливые, чистые сердцем, и в каждом из них живет чувство суровой справедливости. А уж если кто невежды, так это белые офицеры, несмотря на внешний лоск. Конечно, на иностранных языках, как мы с вами, партизаны пока не говорят и столовым прибором не все умеют пользоваться. Но дети их и внуки…

— Михаил Иванович, неужели вы во все это верите?

— Верю, Нина Антоновна. И не я один. Миллионы верят.

— Счастливый вы человек! А я вот думаю иначе: если это и будет, то опять не для всех и очень, очень не скоро. А мне нужно сейчас жить. Так, чтобы в моем теле каждый нерв трепетал! Ведь я женщина!

Штурман обнял её и поцеловал:

— Нельзя быть только женщиной, Нина. Да этого и не бывает. Вы должны стать для меня верным другом. Ведь правда?

— Правда, — прошептала она.

Освободившись из её объятий, штурман сказал:

— Если это правда, вы мне сейчас расскажете, кто организовал эту поездку. Я уверен, что не вы. Добровольский?