Вадим Павчинский - Орлиное гнездо

— Его огнем надо, — опять сунулся с несмелым советом Семен.

— Черта ты раньше молчал? — сердясь и радуясь, крикнул Федос. — Давно бы так. А то — колуном, ломом.

Семен усердно выламывал зазимовавшие на краю поля будылья конского щавеля, лопуха, полыни. Набросав на примерзший угол листа коричневатую копну бурьяна, он поджег ее, и жаркое пламя, мешаясь с дымом поземки, стало ненасытно пожирать снег вокруг костра.

Они снова принялись за дело. С головы Федоса свалилась шапка, волосы стали мокры от пота, их припорошило снегом, и вскоре они смерзлись. Но Федос не обращал на это внимания. Он с прежней одержимостью выдирал железо из земли, словно в нем заключалось что-то очень важное для всей Федосовой жизни.

Наконец они вырвали железный лист. Работа слегка остудила пылающее обидой и горечью сердце Федоса. Он сел на железо, подобрал оброненную шапку, вывернул ее наизнанку, отер подкладкой пот с лица и огляделся вокруг.

Под растаявшим возле костра снегом обнажился стеклянно-прозрачный ледок. В нем покоились вмерзшие мохнатые стручки прошлогодней сои. «Вот оно как хозяинует-то Яким», — осуждающе отметил про себя Федос, хотя знал, что соя осталась неубранной из-за большого разлива Чихезы по осени; вода не успела сойти, ее схватило ранними морозами, и добрая половина соевых посевов погибла.

— У хорошего хозяина никакая соломинка зря не пропадет, — поучающе сказал Федос, обращаясь к сыну.

Потом он взвалил Семену на загорбок неподатливый на ветру лист железа, взял Сенькин сундучок и сказал:

— Пошли!

Семен направился в сторону «Звезды», полагая, что отец отрыл железину, чтобы отдать ее законному хозяину.

— Дороги не видишь? — закричал на Семена Федос и, схватив его за локоть, повернул в сторону Бакарасевки.

Встречный ветер ударил в железо, как в парус, и Семен едва устоял на ногах. Пришлось согнуться в три погибели. Обливаясь потом, не видя перед собой ничего, кроме небольшого куска земли, над которым огромным козырьком нависал железный лист, шел Семен с отцовой добычей.

— Кто взял — на том один грех. А кто потерял — на том сто грехов, — посмеивался Федос. — Железяка добрая, сгодится в домашности.

Семен основательно помучился с вырывающимся из рук листом железа: ветер крепчал. Особенно досталось парню на берегу Чихезы — среди густых тальников, цепучих трав и провальчивых сугробов.

Они перешли на другой берег в том месте, где начиналась заимка Шмякина. По соседству с нею стоял домик Лободы. Среди ладных пятистенок под цинком — Бакарасевка строилась переселенцами-казаками Войска Донского на станичный манер — домишко Федоса смахивал на трухлявый пень. Он по самые оконца влез в землю, был густо промазан в пазах глиной, выцветшей от солнца и времени. Тесовая крыша порядком прохудилась, требовала подновки. Федос же скупился тратиться на починку, сберегал деньги на постройку нового дома. Но за многие годы так и не обзавелся другим жильем, а старое за это время обветшало настолько, что латать его уже не было смысла.

Еще издали Федос заметил Харитона Шмякина. Он стоял на крыльце с вязанкой дров, но входить в дом мешкал. Федос догадался, что Харитон ищет встречи с ним для какого-нибудь разговора. Тогда Федос умышленно остановился передохнуть, в надежде, что Харитону надоест ждать и он войдет в избу. Но Шмякин сбросил дрова на землю и направился к ограде, облокотился на нее и стал дожидаться Федоса. Ему хотелось выведать новости, благо Федос возвращался от Якима, а тот всегда был осведомлен о бурных событиях в жизни дальневосточного села, поворачивавшего на дорогу сплошной коллективизации.

Не переломив упорства Шмякина, Федос пошел к дому.

Харитон стоял на ледяном ветру в кургузом бумажном пиджачишке, казалось не замечая снежного беснования вокруг. Из-под лохматой волчьей шапки-ушанки выглядывало узкое, как бы сдавленное с боков, чернобородое лицо с безжизненными, редко мигающими глазами, поставленными так близко, что, если бы их не разделял нос, они, наверное, слились бы воедино. В разговоре Харитон всегда смотрел на собеседника пристально, словно хотел заглянуть ему в самую душу. Федос не переносил шмякинского пронзающего взгляда. «Эдак он и добычу свою высматривал на таежных тропах, так же, поди, глядел на „горбачей“ — спиртоносов, которым всаживал медвежий „жокановский“ заряд в спину», — думал всякий раз Федос, отводя глаза от харитоновских черных зрачков, прицеливающихся в человека, будто дула охотничьей двустволки.

— С подарочком от сына? — с деланной заинтересованностью осведомился Харитон, когда Федос поравнялся с ним. И продолжал с напускной озабоченностью: — Это верно, пора крышу подладить. Только не маловато ли железа будет?

Харитон язвил. В его обычае было разговаривать с людьми так, что не поймешь: издевается он над человеком, сочувствует ему, насмехается или ведет серьезную беседу.

Федос смолчал. Шмякин все с той же потайной подковыркой продолжал:

— Не торопился бы с починкой, Федос Игнатьич. Скоро, может, получишь в пользование мою избу. Дойдет до меня черед — раскулачат вчистую, и заживешь ты здесь полным хозяином. Яким небось говорил чего-нибудь про раскулачивание? Когда здесь начнут? — прощупывал Федоса Шмякин. — Зачастил он у тебя в райком чтой-то…

— Яким про свои дела мне не докладывает, — угрюмо проворчал Федос.

Он стоял в нескольких шагах от дощатого шмякинского забора, боком к Харитону, сутулился, глуховато покашливал, прикрывая рот кулаком. И всем видом своим выказывал неодолимое желание уйти от постылого собеседника.

— Слух дошел, ровно бы уезжаешь отсюда. Не жалкуешь? — допытывался Харитон откровенных признаний Федоса.

— Было б чего жалеть. Да и не насовсем уезжаю, считай.

Федос сделал шаг в направлении своей избушки. Семен уже давно добрался до ее крылечка и, отдыхая на нем, поджидал отца. Но Харитон снова задержал вопросом:

— Не исполнил бы, Федос Игнатьич, просьбишки малой? Будешь во Владивостоке — передай посылочку Гришке: сальца кусок, деньжат трошки. Он хотя и отрекшись от родного отца, да ведь кровное дитё. А там, на заводе, небось с едой туго. Пусть мою доброту узнает. От отца, мол, скажи. Возьмет, ежели без свидетелей. Адресок его дам, — глядишь, и Гришка тебе какую пользу сослужит…

Попроси Харитон что-нибудь другое — отказал бы Федос не раздумывая. Но здесь — не мог. Какой ни на есть Шмякин, а все ж отец.

Харитон пообещал занести посылочку Федосу.

Придя во двор, Федос велел Семену спрятать находку.

— Тащи железину в амбар, — распорядился он.

В амбаре ржавела, пылилась, затягивалась липкой домовой паутиной всякая всячина, собранная и купленная хозяйственным Федосом для строительства нового дома, но так никогда и не пущенная в дело. «Свое добро треба в жменю собирать», — говорил Федос, когда притаскивал в амбар случайно найденную доску, выторгованную задешево пачку гвоздей или баночку охры. В заплесневелости и сумраке амбара, почти не послужившего хранению хлеба, печально покоилась несбывшаяся Федосова мечта о собственном благополучном хозяйстве. О ее рождении, трудных днях существования и невеселом конце безмолвно рассказывали пыльные, ненужные теперь вещи.